Байки у костра

[Гость Ирина]

В один промозглый сентябрьский вечер уставшие рыбаки собрались у костра.

«Дядя Василий, расскажи про охоту», - попросил Петя.

«Дело было весной, собрались мы с братьями на турпанов. Загрузили в «Крым» бутор и отчалили. По дороге оставили Кольку ловить рыбу, карася и чиров. Прибыли на место, до озера рукой подать, скрадки соорудили быстро и к утреннему перелету были готовы «во всеоружии». В тот день утка особенно летела, валом шла. Настреляли, сложили, 6 мешков получилось. Загрузили и поехали к Кольке, а тот уже 3 мешка карасей и мешок чиров затарил. Забрали его с грузом и до дому, а по пути, глядь, сохатый реку переплывает. Удача-то какая, дождались, когда поближе к берегу подплывет, бахнули и начали шкуру снимать», - повел свой рассказ Василий. «Дак, нельзя же весной лося стрелять», - возразил Петя. «А, забыл сказать, с нами юкагир был с годичной именной лицензией», - ответил дядько Василий и продолжил: «Принесли мешки и начали мясо укладывать. Братья на лодку таскают, один, другой, третий»... «Хорош, Василий, лодка счас потонет», - тут не выдержал Иван. Тишину вечера будит грохот дружного смеха.

Рыбачил мужик на косе. Слышит, невдалеке хлоп да хлоп. Ну, думает, собака хлопает, где-то по берегу носится. Прислушался, вроде бы хлопы на собачьи не похожи. Стал в ту сторону внимательно приглядываться, видимость была не очень. Наплывает с той стороны темное пятно - да это медведь там ходит по мелководью! Мужик скорее к лодке, удочки собирает, вещи грузит в лодку. Закидывает все быстро, уже ничего не осталось, только столкнуть лодку и отчалить. Наклонился рыбак к лодке, и в это время кто-то стукнул его сзади по плечу, тут он со страху и обмочился. Натурально мокро стало в штанах. А собака, перемахнув через хозяина, устроилась в лодке и смотрит, как бы спрашивая: «Ну что, когда поедем?»

Один охотник оставил у порога домика, который оставлял открытым, до следующего пушного сезона, доску с набитыми гвоздями, острием вверх, чтобы непрошенный гость косолапый накололся и побоялся в избушку заходить. Все произошло с точностью наоборот, медведь от боли и злости перевернул все верх дном, раскидал полностью угол, и дом стал кособокий.

Охотники находились на реке, в том месте, где лоси обычно переплывают с одного берега на другой, с целью подкараулить момент переправы и подстрелить сохатого. День ждут, другой, третий, продукты кончаются, не получилась засада. Собрались домой, сфоткались на косе на память и уехали. Дома друзьям фотографию показывают, те смотрят и ухмыляются - за спинами охотников, в тальниках четко просматриваются две лопаты рогов сохатого.

Ремонтировали в поселке музей, ну и смотрят, чучело лося стало совсем непригодным, крысы шкуру поели местами до дыр. Ну и выбросили на помойку. Двое ехали на «Буране» мимо, увидели чучело, загрузили на нарты и отвезли к реке, за первый поворот. Установили на косе для хохмы, совсем недалеко от Барановской дороги. На первом же проезжавшем «Буране» начался переполох, мужик мечется, торопится достать ружье из нарт, еле достал. Быстро зарядить не смог, руки видать тряслись, наконец, прицелился: Бах! Стоит! Еще бах, бах, бах! Стоит! Все патроны отстрелял, а когда поближе подошел, обнаружил обман, заматерился. А ему кричат мужики из засады: «Давай, давай проезжай, не мешай, а то сейчас протокол оформим». Мужик, конечно, ретировался. И так было почти с каждым проезжающим, пока от чучела ничего не осталось.

[Степаныч 0]

ДА ЗАДОЛБАЛИ ВЫ УЖЕ!

 

Человек жил в норе...

Ну, не знаю я, почему он жил в норе! Может быть, ему нравилось в ней жить, может; жена из дома выгнала, а то и сам ушел; благодарные дети ли спровадили, сам ли сбежал...

Хотя, если честно, есть предположение. О нем скажу позднее.

Кругом лес, цветочки, пчелы жужжат, птички щебечут. В норе ложе свежей травкой выстлано арома-ат! Огарочек коптит тоже какой-никакой уют.

Поесть, попить? Да - запросто! Зверья кругом немеряно, река рыбой забита по берега, два улья в дупле, собака каждое утро к норе по паре уток приносит.

Досуг? А на травке со взгорочка да на закатик вечерком поглазеть - мало? А ночью у костерка, да под шашлычок, да под бражку, да под запашистый чаек ну, чем не кайф?!

Женщина... А надо? Конечно, природа требует, но... не так уж это и важно для вольного человека. Пришло и ушло. И ладно.

А так ну, чем не жизнь?

Лепота!

...Ну, вот рассудите чего человеку еще надо? Еды - навалом, красоты немеряно, уют самый что ни на есть, здоровье через край плещет, для прущей изнутря потребности творить есть всё вяжи лозу, собирай диковинные коренья, мешай глину, да мало ли чего?

А душевное спокойствие? Да ради него нора это само то! Сон без меры, подъем свободный, отбой под охотку. В голове одна чистота и ясность.

В общем, жил человек да поживал...

Хотелось добавить: «...и горя не знал!», но, увы, не добавлю.

А вот, почему - муравьи одолели! Ну, не дают проходу, и всё тут! Мало им своей кучи, так они на костровище пожаловли. Ползают по чужой территории, аки дома, в чай падают и в щах бултыхаются. Уж сколько сил было потрачено на них! И кипятком их шпарил, и золой от костра посыпал, и землю рыхлил ни в какую! Ползают и всё! Правда, в нору не лезут, побаиваются, видать, или на закуску оставили.

Постепенно привык к ним. А потом как-то и замечать перестал.

Но ведь тут же другая напасть крот в нору пролез! Свечку сгрыз, мешок с сухарями попортил, канавку для других грызунов прорыл. Тоже - столько сил потратил в борьбе со слепым настырником! И что? Пришлось и к нему привыкнуть, не лезть же за ним по его ходу!

Да что крот зайцы задолбали! Только ляжет человек на солнышке, глаза прикроет, расслабится в неге... и сразу чувствует чужое присутствие! Откроет глаза, а из-под дерева на него чьи-то глаза пялятся. Шыкнет туда, глядь, а под кусты косой улепетывает. И так каждый раз только закроет глаза, как тут же заячьи флюиды по мозгам начинают бить. Не дают расслабиться! Но, слава Богу, и к этим присмотрщикам привык. Хоть и не сразу.

Но ненадолго! Потому как, вроде ни с того, ни с сего - сон пропал! Ляжет спать, уснет крепко-накрепко и вдруг хлоп! сна нет! Неделю не спал, пока сенную подстилку не сменил. Дотункал только потом травка, видать, какая-то не такая попалась, вот и не спалось.

И пошло! То трава проходу не дает, то сучки тропы забивают, то щука по ночам плещется, сна не дает, то обглоданные кости девать некуда, то Луна сияет так, что в норе свет сквозь веки проникает. А то уж совсем непотребное выползло собака ощенилась, и те щенки покоя и сна лишили, носы в руки суют, играй, мол, с нами!

Какой уж тут покой? Только и успевай поворачивайся!

Как-то в боку закололо, залег в норе, думал, хоть сейчас-то отоспаться удастся. Так нет ведь! Кусок земли на потолке отвалился, и пришлось чистить логово, пока все до кучки не вынес. И про больной бок забыл!

В другой раз спину прихватило. Вот уж полежу, думал!

Но и тут облом! Дожди пошли! Пока водотоки делал, да навес над костром мастрячил, да бегал в поисках спрятавшейся от дождя дичи, про спину и не вспомнил!

И так целыми днями: суета, суета, суета... Да не просто суета, а всё с переживаниями и нервными расстройствами! Какой уж тут отдых! Из удовольствий только и оставалось минут на пяток присесть на пенечек да поглядеть на закатное солнышко. А так все дни в трудах и заботах!

 

...Женушка объявилась неожиданно. Как она прознала про логово, неизвестно, но добралась все же. По натуре своей женской с ходу начала причитать и уговаривать несчастного пожалеть себя и вернуться в семью. Да так горько оплакивала мужской неуют, что сговорила все же плюнул мужик и согласился. Собрал в котомку оставшееся мяско, сушеную рыбу в узелок завернул, костерок присыпал и пошел домой.

По пути забрал у жены вещички её, сумочки всякие там, чтоб ей легче было по корягам брести, а на ручьях и её саму на руки подхватывал, чтоб, значит, ножки не замочила. А ближе к дому она вообще к нему на руки перебралась, мол, чего зря туфельки стаптывать, тем более, что мужик прет как танк, усталости не имает.

Правда, у крылечка не удержалась и спросила: «Не устал ли?». Вспомнила, видать, как до разлуки он не то, что сумки поднять, сам себя по ступенькам поднимал с трудом. «А с чего уставать, легко же!» - отвечал мужик, как видно, не заметив ничего особенного в том, что нес жену на руках чуть ли не половину пути.

И стали они поживать как прежде. Ванна, теплый туалет, новые услуги с доставкой товаров на дом, теленовости одна страшней другой, видеотизмы всякие, газеты, забитые ужастиками МЧС... Короче - благодать, хуже некуда! Ни забот, ни всяких там муравьев с кротами, ни убегающего в кусты мяса, ни ускользающей в водоросли закуски, ни косоглазых соглядатаев лепота, куда ни плюнь!

Главное покой и никаких нервов!

...Белый халат, как и в прошлый раз, появился у постели неожиданно. «Что же вы, батюшка, меня не слушались. Ведь я же говорил Вам покой и только покой! А вы? Зачем-то в лес сбежали... Сейчас сделаем укольчик, лежите и постарайтесь забыть все ваши лесные переживания». Набежали родственники: «Ах, ох, пора тебе, инвалид ты наш любимый, на ванны радоновые съездить! Мы уже и денежки собрали!». Жена причитает, дети ее успокаивают, по газеткам рыщут, адреса богоугодных домов разыскивают. Переполох устроили дальше некуда!

Мужик загрустил, глазки закатил, бледные ручки уже на груди сложил, будто приготовился к чему-то...

Но вдруг, будто молния по мозгам шибанула так ведь всё это уже было! То же самое с ним было и в тот раз, когда тот же доктор с грустию в глазах смотрел на мужика, будто прощался с ним.

А родня усердствовала без краю: «на курорт, в лечебницу, на диету, на ванные, врача найдем, в область, в клинику, к знахарке...» - снуют, судачат, спорят, как лечить, что пить и есть, сочувствуют вроде как...

«Да задолбали вы все!».

Больной как был в одной пижаме, будто мертвец из гроба, встает в постели и прыг в окно! Родня выставилась в двери а доходяга шпарит вдоль по улице в сторону окраины, только шуба заворачивается! Пока ахи да охи, его и след простыл. В лес сбежал. Опять к тем же паскудам-муравьям, придурку-кроту, зайцам-приживалам да щукам неусыпным...

 

Что тут сказать? Конечно, я, например, да и вы, тем более, вряд ли в нору жить пойдем. Дураки мы, что ли?

Но вот мыслишка одна покою не дает - в лесу жить тяжело, а болячек меньше; на диване перед ящиком жить легко, а болячек больше.

Вывод будем делать?

Будем!

Мне так думается, что шевелиться надо! Да не просто шевелиться, а еще и переживать, нервничать, суетиться и расстраиваться! Короче жить надо на полную катушку! Днем так ухряпываться, чтоб на любой доске мягко спалось, а спать так, чтобы с самого с рання ноги в руки и айда!

Только так и не иначе!

(А в лесу-то благода-ать! Кедрушечки-пихтушечки, травушка-муравушка, комарики-гударики... И-эх! Встать, что ли, да в борок прогуляться? Но неохота же! Скоро по телеку новости, потом Галкин с Палкиным, а там паужник и спать... Какой уж там лес? Ладно. В другой раз...:diabolo:.

 

Степаныч.

[Степаныч 0]

НЕ ЗРЯ МЫ РАЗНЫЕ!

(РАССКАЗ ДРУГА)

 

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ. СТРАННЫЙ УЛОВ.

 

Как-то жена упросила меня взять ее на рыбалку. Чем она меня достала, не помню, но пожертвовал я в этот раз своим законным выходным, и пошли мы вместе. Жена молотит языком вся в предвкушении богатого улова, а я тоскливо вспоминаю про пиво, что забыл в холодильнике.

Нашли мы заводинку, дал я жене удочку и пошел осматривать берег.

Возвращаясь обратно, еще издали увидел, что жена стоит и держит удочку на излете. На крючке висит что-то вроде рыбы. Но то, что жена стоит неподвижно, а рыба тоже не шевелится, да и вид у добычи какой-то не такой, меня слегка удивило.

Подойдя ближе, увидел, что рыба висит головой вниз. Способ ловли, прямо скажем, меня несколько удивил. Подойдя еще ближе, я уловил носом неприятный запах. Кричу жене: - Ну, что стоишь? Тащи добычу на берег! Жена смотрит на меня как-то испуганно и бормочет: - Я ее боюсь!

Захожу в воду и вижу, что на крючке висит рыба, по которой впору справлять сорокадневные поминки, потому как падаль несусветная.

Это ж какой пассаж нужно было сотворить удочкой, чтобы за хвост(!) поймать дохлую (!) рыбу?! При виде моего неописуемого удивления жена обиделась и больше удочку не брала.

 

РАССКАЗ ВТОРОЙ. СТРАННАЯ СТИРКА.

 

Обычно свою робу мне стирает жена. Но в этот раз она была в командировке, и я решил сам постирать. Навел в стиральной машине мыльной воды, а что, дело не хитрое, включил машинку и бухнул в нее свою робу.

Сразу же из машинки послышался стук, но я догадался, что это гремят пуговицы и, включив самый длинный режим, пошел кормить собаку. Накормив собаку и немного поиграв с ней, я вернулся в баню, где шла стирка. Видно было, что машина старалась вовсю, вокруг были грязные пятна воды и пены.

Ну, - думаю, - стирка удалась!

Достаю из машинки свою робу... и не узнаю. Рваные куски брезента, раздрызганные карманы, штанины, каждая в гордом одиночестве... Это был шок! Сшить и отделаться заплатками в моем случае было уже невозможно, роба моя в неравной борьбе с машиной прекратила свое сущестование.

Забросил я ее в угол, начал воду сливать и увидел на дне все, что было у меня в карманах до стирки: гвозди, пуговицы, отвертку, часть велосипедной цепи, ключи от машины и другую разную нерастворимую в воде мелочь. Даже пятак нашел, как плату за истерзанную одежку. Включив машинку, я понял, что надо копить деньги или на ремонт, или на новую машинку...

Через пару дней жена нашла в углу бани мокрое рваное тряпье. - Это откуда?

Больше я к стиральной машине ни ногой.

 

МОРАЛЬ

 

Каждый должен делать свое дело. Мужики и бабы. Не зря мы разные. Кому рыбу ловить, кому белье стирать. А те, кто ратуют за равенство полов, пусть поймают за хвост дохлую рыбу или найдут в стиральной машине пятак, чтобы больше не молоть глупость, противную нашей природе!

[magadanian 64]

Дон Степаныч,

[Степаныч 0]

Вотка - карашо!

 

Ночь. Прохладно, даже холодно. От реки Бии разит сыростью. Скала «Бык» шумит, борясь с водой. Ветерок раздувает костер, но сырые дрова горят плохо. В палатке совсем неуютно, потому мы с Андреем сидим у костра и травим байки.

Неожиданно послышался звук мотора, и вскоре из леса на огонек вышли трое, двое мужчин и женщина. Один из мужчин был худой и длинный, кроме того, он оказался американцем. Его земляки где-то блудили по реке на катамаране, а самого с воды прогнали, оставив в автобусе без одеял и теплого общения. Отличался он еще и тем, что его крупно трясло от холода, потому что на холодном железном полу автобуса крутому янки ночевать оказалось трудно. Что русскому хорошо, то американцу смерть.

Мы укрыли гостей всем, что у нас было, но Джона, так звали американца, продолжала сотрясать дрожь.

Неожиданно Андрей, кстати сказать, барражировавший вокруг гостей босиком, вспомнил, что у нас где-то осталась початая бутылка водки, сбегал в палатку и налил Джону полстакана. Но уговорить парня выпить оказалось трудно. Трясясь и заикаясь, он пытался что-то сказать, но перевести его слова оказалось совсем непросто. Женщина знала немного испанский, который и американец немного знал, а это «немного» превращало разговор в беседу глухих. Потому разговор шел натужно, с хорошего русского на плохой испанский и наоборот.

Но в Андрее проснулся талант дипломата, и он все же уговорил янки пригубить зелье.

Сделав хороший глоток (халява, хоть и мерзкая!), Джон разинул глаза, закашлялся и повалился на землю. Спас его только крутой соленый огурец, да и то пришлось разжимать рот и толкать насильно.

Спутники американца решили, что старуха с косой уже недалече и помчались в автобус за «Кока-Колой», привезенной в немытую Россию аж из самой Америки.

Но пока они бегали, Джон неожиданно ожил, схватил вечно расстроенную гитару, умело пробежался по струнам длинными пальцами музыканта, содрогнулся от ее жуткого звучания, отбросил в сторону и пропел что-то героическое.

Прибежавшие, увидев своего живого подопечного, стали укорять нас, что мы необдуманно упоили дорогого гостя. Но Джон, перестав дрожать, и совершенно без икоты стал беспрестанно говорить, и размахивать руками. Женщина перевела, что парень хочет холодной чистой воды. Мы быстренько сбегали к реке и вручили жаждущему воды из Бии. Вылакав несколько кружек, Джон спросил у женщины, откуда вода. Когда же он узнал, что вода сырая и взята из реки, то в ужасе начал орать на нас. Отравили! Неисчислимая армия микробов заполнила американское брюхо! перевела женщина.

В гневе забугорный дикарь помчался к автобусу, решив, что последние часы перед смертью лучше провести на железном полу...

Утром за палаткой слышу голос Андрея: «Хаваю еду, Джон!». Выползаю и вижу худого, длинного, рыжего, едва живого, трясущегося всеми членами, замотанного во всевозможные тряпки «немца под Москвой». Это «чудо» протягивает свой стакан Андрею, и мы слышим корявую, но хорошо понимаемую фразу: «Вотка - карашо! Карашо - вотка!»...

[Гость Призма бобра]

Степан(ычу) - нада плюсов 10. Минимум. Появилось что почитать.

[Степаныч 0]

В одной из самодельных песенок поется: «На реку на Лебедь двое шли рыбачить. На скалу взобрались и сорвались, значит. Спиннинг за березу и не долетели.... Долго эти двое на блесне висели!»».

Но строка в лыко оказалась!

Как-то ранним летним утром захотелось наскоро наловить малявы, чтоб потешить свою кошку рыбкой. Приезжаю на песочек возле подвесного моста и начинаю баловство.

Недалеко от меня расположился рыбак совсем другого толка: семиметровые удочки, сетчатый садок и стульчик со спинкой. Приезжий. Но утренняя красота нашей реки совсем не отражалась во взгляде крутого фишмэна. С тоской во взоре он глядел то на неподвижные поплавки, то на меня, как бы спрашивая: «А рыба в этой реке есть?».

Что я ему мог сказать?

А напротив нас живописные скалы были так прекрасны, что я, снимая с крючка очередного ерша, все время поглядывал на них. Мой сосед уже совсем бросил наблюдать за своими поплавками, безотрывно смотрел на меня и, наконец, с хитрой улыбкой тоже воззрился на противоположный берег. Затем быстро смотал свои снасти и ринулся к подвесному мосту. Мост натужно закачался под торопливыми шагами нетерпеливого любителя ухи. Как «назло» я поддел леща и потому надолго отвлекся от созерцания природы. Уже пакуя блестящего красавца в садок, вдруг услышал с того берега треск сучьев и громкий мат явно не местного разлива.

Правильно думаете крутой гость, взобравшись на скалы, решил сократить путь и начал спускаться напрямую. Ближе к скалам земля под ним сорвалась, ну и он за ней.

Мат стоял такой, что комары зажали уши своим комарихам, и те ненадолго отвлеклись от сытного завтрака, в качестве первого блюда которого пришлось быть мне.

Надо спасать неудачника. За мостом мимо проезжал «Запорожец», и мы с шофером ринулись на помощь.

Спасработы велись долго. Дядька оказался совершенно неподъемным, городского жира в нем было немеряно, за сучки зацепилось все, что было на нем надето, включая подтяжки и пристегнутый воротник. Плюс ко всему в рубаху накрепко вонзились крючки от застрявших вверху удочек, а сами прекрасные удочки стали пригодны разве только для колышков, потому что, летя вниз, рыбак тормозил именно удилищами. Во время нашего кряхтения несчастный молчал, боясь, видимо, приворожить удачу. Но она от него в это утро отвернулась совсем.

В итоге все завершилось, естественно, тем, что мужик все же сорвался еще раз, но уже, отрикошетив от скал, рухнул в реку. Приливная волна ринулась по реке, а вслед за ней туда же понесся и мат любителя крутых спусков.

...Кошка в это утро была сильно огорчена, потому что от меня меньше всего пахло рыбой, а вовсю разило дорогим одеколоном . Жена весь день удивлялась моему хорошему настроению, хотя по опыту знала, что после неудачной рыбалки улыбающийся мужчина нонсенс.

[Артем 9 768]

Не знаю - годится ли для этой страницы, :scratch_one-s_head: - Админ решит. :spok:

Виктор Ерофеев: Водка и интеллигенция

23 апреля 2009

Где-то в начале 1990-х годов я познакомился в Америке, на вилле в штате Коннектикут, с легендарной возлюбленной Маяковского Татьяной Яковлевой. Высокая, сухая, красивая восьмидесятилетняя старуха была замужем за главным редактором американского журнала «Вог» Алексом Либерманом, и по уэкендам имела возможность принимать дома всю модную и интеллектуальную элиту Нью-Йорка. Они обожали Бродского, и по Америке кружили слухи, что именно они организовали ему Нобелевскую премию.

 

Татьяна считала Бродского умнее Маяковского, по крайней мере так она мне говорила, но зато по остроумию, на ее взгляд, Маяковский был непобедим. Красавица-старуха отличалась резкими суждениями, отчетливым интересом к сексу, к черной икре с шампанским и к итальянской культуре. У нее была дочь-писательница и зять-художник. Они любили вечную Россию - без всяких мелких временных подробностей. Они заблаговременно попросили меня съездить с ними во Владимир и Суздаль.

 

Мы находились в переписке всю зиму, и наконец, в начале мая следующего года встретились в Москве у подъезда гостиницы «Националь». Я все подготовил. Связался с владимирским писателем Толей Гавриловым, который писал хорошую прозу и работал почтальоном. Он обещал достойную встречу. Мы приехали во Владимир на черной интуристовской «Волге» к вечеру с трехчасовым опозданием. Мобильных телефонов в ту пору не было, и верный витязь владимирской литератуты простоял все это время на майском северном ветру у въезда в город при дорожной табличке «Владимир». Я не знаю ничего более смиренного, чем русское гостеприимство.

 

Мы пришли в его скромное советское жилище и сели за стол, который ломился от вкусной домашней еды. Американцы держали диету и почти ничего демонстративно не ели, чем повергли хозяев в первобытный ужас. Из уважения к дому они выпили по чуть-чуть водки, раскраснелись от этой минимальной дозы и попросились в заказанную ими гостиницу в Суздаль, ссылаясь на усталость, которая накатила на них после долгой двухсоткиллометровой дороги. Американец был художником-абстракционистом, Татьянина дочь - феминистской писательницей.

- Ты поедешь с нами в гостиницу? - спросили они меня.

- Я еще немножко посижу...

Я с облегчением расстался с ними.

Оживившись, мы отправились с Гавриловым в подвальный клуб на мою запланированную встречу c местной интеллегенцией. Он взял с собой целый рюкзак водки и одну бутылку армянского конька для меня как для специального гостя. В подвальном клубе я прочитал свои рассказы - местная писательская интеллигенция в размере пятнадцати человек под мои рассказы осушила весь рюкзак и наполнилась неподдельным интересом к смыслу жизни.

 

В нашей интеллигенции так было заведено - это касалось как Москвы, так и провинции. Смысл жизни нельзя понять всухую - чем больше ты пьешь, тем яснее видишь горизонты своей жизни, чем бессмысленнее твое бормотание, тем осмысленнее твое существование. Водка выводила писателей за казенные пределы советского бытия, бутылка даже по своей форме напоминала им космическую ракету, на которой можно улететь в космос и перевести дух. Космос и водка делали одно дело - тело становилось невесомым. С послевоенных времен писатели высоко несли знамя русского пьянства. Пили либералы и стукачи, бездари и гении. Пил с размахом Твардовский. Пил на широкую ногу Шолохов. Пил главный писатель страны Фадеев - напивался до чертиков. Пил лучший писатель страны - Андрей Платонов. Стареющая Ахматова тоже увлекалась водкой.

 

Шестидесятники - дети хрущевской оттепели - продолжили дело отцов-основателей советской литературы. Центральный Дом Литераторов в Москве недаром звали «кабаком». Там можно было встретить кумиров, не стоящих на ногах. Пьянство считалось высокой маркой, отличительным знаком свободы и протеста. Никто не стеснялся его. Я помню, как я гордился тем, что тащил на себе по лестнице вверх в писательском доме возле метро «Аэропорт» своего прозаического покровителя. Потом он резко бросил пить - стал бегать и долго бегал. Но многие другие, кто выжил, пропили всю жизнь напролет. Я помню пьяные угары и пьяные драки на шикарных чердаках в центре Москвы, в мастерских художников, на дачах в Переделкине. Водку глушили - писали стихи. С похмелья. Или поэму «Москва - Петушки» - это был тоже владимирский человек. Веничка написал немного, по сравнению с Мольером, который прожил такую же короткую жизнь. Но достаточно для того, чтобы определиться со смыслом жизни.

 

Закончив мой концерт, мы с писателями двинулись в сторону дома писателя-почтальона доедать роскошное угощение. Именно там завязался задушевный разговор - а другой разговор под водку и не завязывается. Владимирские писатели, распотрошив рюкзак водки на пятнадцать человек, были еще вполне трезвыми. Кто-то побежал в магазин. Накупили горы бутылок. Пора было садиться за стол, но стол был маленький, стояли вокруг него, ели салаты и пили.

 

Сначала еще не пьяная владимирская интеллигенция взялась объяснять мне, что Владимир - самый говеннейший город на свете, что в нем всегда жили бессмысленные люди - ямщики да проститутки - и надо сделать все, чтобы уехать из этого города и никогда-никогда сюда не возвращаться. Мне было даже сказано, что я напрасно сюда приехал, что во Владимире нормальному человеку делать нечего, что сюда ездят только туристы - на показуху. Когда я заметил, что все-таки здесь есть и соборы, и фрески с иконами, на меня замахали вилками, с вилок на меня полетели мелкие ядра зеленого горошка - да что вы придумываете! - все это было давно, при царе-горохе. Немедленно всем вон из Владимира!

 

Мы выпили за это и стали пить дальше. Мы пили за тех, кто всегда пил, за Веничку и других замечательных писателей, за Андрея Платонова, за прозу и поэзию вообще.

 

Где-то в третьем часу ночи, когда горошек катался по полу, а люди немного шатались в полутьме, владимирские интеллигенты снова вырулили на тему своего родного города. Вместе и по отдельности они с необыкновенной страстью стали уверять меня в том, что лучше Владимира - нет города на всем свете. Река Клязьма - прекрасная река. Не хуже Волги, но гораздо лучше Днепра! А какие у нас камыши! А каков орнамент Владимирского собора! А какие лихие были наши ямщики! Они летали по всей стране! На тройках с бубенцами! А какие бабы - кустодиевские, шикарные женщины! Почему ты не приедешь во Владимир и не поселишься тут навсегда? - спрашивали меня мои новые друзья. - Только здесь можно по-настоящему писать. Бросай свою глупую Москву - приезжай к нам, у нас весело!

 

Я пообещал приехать навсегда.

 

Мы выпили за лучший город на свете - на настоящую столицу святой Руси. Мы выпили русской водки за счастье жить на владимирской земле. Мы выпили и стали пить дальше. Мы пили за моего однофамильца. Мы пили за Андрея Платонова.

 

За занавесками гуляли серые утренние облака. Было около шести. Водка еще была - но уже ее было мало. Пустые бутылки катались по полу. На них натыкались, падали, но почти все удачно вставали. Какая-то молодая владимирская переводчица с английского приглашала меня на белый танец, который нам с ней дался с трудом. Потом все сгрудились вокруг стола в предчувствии скорого посошка. Речь снова пошла о Владимире.

 

Мои новые друзья в один голос заявили, что Владимир - самый говеннейший город на Земле! Надо отсюда валить. Я уеду в Америку, - сказала переводчица. Остальные поддержали ее. Мы выпили за то, что надо отсюда валить. Мы осудили меня за то, что я приехал в этой больной город, что мне не надо было здесь появляться, делать городу рекламу среди американцев. Виктор, зачем? Я неуклюже объяснялся. Мы снова выпили за то, что отсюда надо валить.

 

И они стали валить - из гостеприимного дома. Они валили - а я остался. И переводчица тоже осталась, чтобы помочь хозяйке убрать пустые бутылки. Я отправился в ванную, взглянул на себя, удивился. Я подумал, держась за раковину: интересно, в какой момент мои новые друзья говорили правду о Владимире? В первый раз - когда были еще трезвы? Во второй - полупьяными? Или в третий предутренний час? Вот ведь водочная душа! Она не знает мещанского постоянства! Она свободно гуляет между «да» и «нет», между страхами и бесстрашием! Какие ценности сохранить, какие - выбросить? И что же наконец значит этот город Владимир? Святая Русь, ямщики, прститутки, «Москва - Петушки»?

 

В ванную пролезла молодая переводчика.

- Там пришли.

- Кто?

- Интуристовский шофер. Хочет вести тебя к американцам.

Я рассеянно посмотрел на нее.

- Скажи: меня нет, - предложил я переводчице. - Меня нет. Пошли спать.

 

С американцами я встретился в Суздале уже под вечер. Я просил у них прощения, они сделали вид, что простили, но потом мы уже никогда больше не встретились.

http://drinktime.ru/salon/columnists/26930.shtml

[magadanian 64]

Есть у меня друг. Немец. Немец самый что ни на есть породистый, чистокровный, хотя и потомок в каком-то там колене русских эмигрантов. Большой любитель рыбалки, настолько большой, что при слове РЫБА он делает стойку и с затуманившимся взором начинает пускать слюни.

 

Зовут его Курт. Познакомились мы с ним в Германии, довелось мне там работать по контракту в начале 90. Русский матерный он знает в совершенстве ( моя заслуга), русский разговорный со словарем. И вот захотелось ему как -то поймать БОЛЬШУЮ РЫБУ. Ну рыбы у нас достаточно, но вот насчет БОЛЬШОЙ... Рыба то есть, но она по причине своих размеров пропорционалных прожитым годам настолько премудра, что изловить ее стоит немалых трудов (речь не идет о рыбе весом менее пуда).

 

Пошел я на поклон к знакомому егерю. Дедок в таком возрасте, что еще Наполеона наверное помнит, но тем не менее сколько я его знаю, всегда бодр и прыток не по годам. Всю жизнь он прожил на реке и всю Большую рыбу чуть ли не поименно знает. Слово зА слово, пузырьком пО столу, разговорил я деда. Вытер дед усы и молвил;-Будет тебе БОЛЬШАЯ рыба!

 

Звоню Курту, сообщаю радостную весть. Проходит некоторое время, он прибывает. Утыканный как ежик колючками удилищами и обвешанный всякими прибамбасами. Едем к деду. У деда есть лодка. Большая лодка, ровестница деда, но такая же крепкая и добротная. Плавает на ней дед, или как он выражается ХОДИТ, он таким образом; берет длинный и прочный шест, стоя на носу лодки втыкает шест в дно и идек к корме держась за шест. Так повторяется несколько раз, а когда лодка наберет скорость, можно просто стоять на корме и шестом, как дед выражается `подсовываться`. Управляется он с этим шестом просто феноменально и скорость лодки вполне приличная.

 

Ну так вот, приехали мы с Куртом к деду, приезд как полагается обмыли и стали снасти настраивать. Курт уже `на полуспущеных` (немец он и есть немец, что с него взять)пытается сотворить какую-то по его разумения СУПЕРСНАСТЬ для СУПЕРРЫБЫ. Дед посмотрел, сказал;Выкинь на *уй! и принес из сарая веревку толщиной с палец и крючки, похожие на якорь от авианосца. Глаза у Курта стали как блюдца, но так как немцы народ деликатный, он промолчал. Затем дед повертел в руках всякие супернаучные приманки и тоже отбросил в сторону. Тут уже стало интересно мне.

 

Приволок дед древний Карамультук и не сходя с места уконтрапупил пару каркуш. Обсмолив паяльной лампой, дед приладил их к своим крюкам. Примерно в метре от наживки присобачил пару кирпичей. Снасть готова. Курт в ступоре. Дед добывает из сарая пару камер от грузовика, берет насос и все это хозяйство тащит в лодку. Курт молчит, но его глаза говорят за троих. Грузимся в лодку, дед по одному ему ведомым приметам находит в реке место, накачивает камеры, вяжет к ним свои снасти и швыряет все за борт, потом спокойно суется к берегу и идет домой. Курт в задумчивости, я, если бы не знал деда, тоже уже был бы весьма озадачен. Дело к вечеру, доедаем шнапс и баиньки.

 

Утром порываемся на реку, дед удерживает. Занимаемся хозяйством, причем Курт все время пристает к деду с вопросами о том, кого мы ловим. Дед отмалчивается. К вечеру берем удочки и идем ловить просто рыбу. Курт вылавливает солидного леща кило на 4 весом и счастливый сообщает о том, что большую рыбу поймал. Сфотографировавшись с ней, собирается выпустить в реку. Отбираем у него рыбу. Законопослушный Курт, узнав о том, что мы собираемся съесть рыбу, пойманную ( о ужас!) без соответствующей лицензии да к тому же не прошедшую санитарного контроля пришел в неописуемый ужас и с дрожью в коленках все ждал появления `полицай`, готового нас немедленно арестовать и оштрафовать. Дрожал он до первой рюмки, потом с аппетитом уписывал жареного леща и нахваливал искусство деда.

 

На следующее утро одной из камер, торчащих поплавками посреди реки на месте не оказалось. Дед с азартно заблестевшими глазами потер руки и сказал;-Ну ребяты, хороший поросенок уцепился, давненько я таких не лавливал. Надо же, кирпич за собой таскает! Айда в лодку, счас мы его супостата изловим!

 

Прыгаем в лодку, начинаем поиски. Весь день кружим по реке, расширяя круги, а камеры все не видно. Наконец к вечеру дед утомился и решил сойти на берег перекусить. Я тоже увязался с ним, рыбалка рыбалкой, а кусать хоца. Курт, охваченный азартом, решил поиски самостоятельно продолжить. Обнаружил он камеру прямо напротив того места, куда мы подошли после сытного обеда ( или ужина). Нашел он ее по видимому перед самым нашим проиходом, а посему все дальнейшие события мне довелось наблюдать со стороны.

 

Итак, Курт узрел камеру, подплывает к ней и цапает веревку. Сом (как оказалось он был очень сердит) недовольный тем, что его потревожили, немедленно несется прочь, попутно выдергивая из лодки Курта как пробку из бутылки. Тот еще в полете соображает, что рыбка шутить не намерена, а посему пора делать ноги. К нашему берегу (ширина Волги в этом месте метров 150)он подплыл ( или подбежал, пес его знает, во всяком случае во время заплыва он не погружался в воду больше чем по пояс)минут через 5, а это я думаю тянет на мировой рекорд. Далее было делом техники. Дед метнулся к соседу, схватил весла, прыгнул в его лодку и на всех парах пометелился к выныривающей из волн камере. Из воды он ее доставать не стал, просто привязал к ней веревку, а веревку зацепил за нос лодки. Мы стояли на берегу и наблюдали как сом катает деда по реке. Курт забыл про свою мокрую одежду, с глазами как у совы смотрел то на меня, то на деда в лодке и беспрестанно вопрошал;Was ist das? , иногда вставляя; Ни *уя сепе! Потаскав деда с полчаса, сом утомился и дед стал потихоньку править к берегу. Подошел сосед, заинтригованный неожиданной прытью деда, уволокнувшего весла и лодку. Всей толпой уговорить сома вылезти на берег мы не смогли, пришлось соседу заводить свою древнюю `Ниву`и тащить рыбку с ее помощью.

 

Вытянули. Померили. 2 метра 70 см. Вес почти 200 кг. Репа как котел. Чавкает. Хвостом по песку возит. Курт от радости чуть его не целует, всю пленку в фотоаппарате перевел, видеокамеру чуть не изнасиловал, все запечатлеть этого сома старался. Сом в обхвате поболее полметра, упитанный, и на его фоне Курт как цыпленок выглядит. Смотрю, сосед бензопилу прет. Оказывается сома разделывать собрался. Курт чуть не в крик, руки растопырил, сома защищает. Матом как пьяный сапожник верещит, и меня поближе подтягивает. Не дал сома зарезать, отпустили мы его обратно. Да и дед слезу пустил, говорит как в молодости побывал, не осталось почти таких гигантов. Обмыли мы сомово освобождение, на следующий день Курт со всеми сфотографировался, снасти свои все деду подарил и проводил я его в Неметчину полного впечатлений о РУССКОЙ РЫБАЛКЕ.

[Степаныч 0]

Зело! Карп - рыба мятущая...

[magadanian 64]

Минуло с той памятной рыбалки два года.

 

Курт у себя на родине является членом рыболовного клуба, и когда он там показал фотографии и видеозапись улова, как и бывает в таких случаях, сразу нашлись и завистники, и скептики, и просто желающие тоже поймать такую же рыбку. Ну хотеть не вредно, и возможность осуществить мечту выпала только через годы. В общем снова звонок, поездка к деду, традиционный пузырек и дедово согласие. Прибывают трое. Курт как опытная устрица порожняком, а еще двое фрицев в полной походной выкладке.. Мне как назло в эти несколько дней было некогда, поэтому отвез я их к деду, а все остальное уж извините, рассказываю от его лица, так как сам непосредственным свидетелем не являлся.

 

Итак.

 

Ну привез ты фрицев, уехал, мы как водится за знакомство приняли, стали снасти готовить. И надрал же меня хрен кровать в доме передвинуть, чтобы место для ночлега гостям подготовить. Радикулит, мать его за ногу так прихватил, хоть вой. Ну Курта то я уж знаю, наказал ему что делать, а сам отлеживаться пошел. Он все приготовил, пришли они все в избу, на посошок приняли и пошли на реку. Курт то вроде как более трезвый был, а энти двое ну прям в лоскуты. И приняли то вроде немного, пару литров на четверых, а их то уж вон как развезло. Ждать их возвращения не стал, лег спать. Утром просыпаюсь, Курт на полу храпит мокрый насквозь, двоих нет.

 

Ну я встревожился, стал Курта будить. Куда там, дрыхнет как сурок. Наплевал на радикулит и покостылял к реке. Выхожу на берег, глядь - ЭсТешка (речное судно, предназначенное для перевозки сыпучих грузов, серия СТ) Михалыча на банке (мель на реке) сидит. На борту никого не видно. Покричал-покричал, в соседову лодку взгромоздился, и к ЭсТэшке правлю. На борт поднялся - никого. Что думаю за мистика, куда все делись. Зашел в рубку и по УКВ диспетчеру говорю, что мол судно на банке сидит, а экипажа нет на борту. Диспетчер в ответ: Знаю, туда два РБТ (речной буксир-толкач) пошли, а экипаж весь в дурке, у них у всех белочка.

 

Ну думаю, дело не чисто. Михалыч на борту никогда в рот спиртного не берет, а уж чтобы до белочки всей командой допиться Надо, думаю, Михалыча разыскивать, а до райцентра 30 верст, самому не одолеть. Пошел к соседу на поклон. Завели его Ниву, поехали в дурку в райцентр. Нашел врача, тот мне и говорит; Диагноз белая горячка не подтвердился, рассматриваем массовый психоз. Что, как, ничего не понимаю.

 

Трясу врача, оказывается они всей командой ( 4 человека) видели говорящий буй на реке. Причем буй разговаривал на ненашем языке, по их словам. Соображаю, что дело нечисто, метемся с соседом обратно. Бужу Курта. Тот немного приходит в себя и начинает рассказ. Оказывается, они угнездились в лодку, причем двое свежих фрицев были что называется на рогах. Курт, как наиболее трезвый (сказывается прошлый опыт) ухватил шест и решил последовать примеру деда (я описывал способ). Раза три он удачно пробежал по лодке, они вышли почти на середину, ход уже хороший у лодки, и тут решил Курт еще раз подтолкнуться. Всадил шест в дно, добежал до кормы, шест надо выдернуть, а он гад застрял, и следуя законам физики вынул Курта из лодки. Лодка с приличной скоростью стала удаляться, а Курт остался висеть на шесте.

 

Глубина в этом месте метра полтора, настоящая глубина чуть дальше начинается, но все равно купаться не хочется, поэтому Курт ухватился за шест поосновательнее и стал с тоской смотреть по сторонам. Стемнело довольно быстро. В этот момент появились на горизонте ходовые огни вышеописанной ЭсТешки. Немецкий умишко Курта вообразил, что плывут спасатели. Он не долго думая, достает фонарик, и начинает моргать светом.

 

Я не силен в судоходстве, но по-моему судно, идущее вниз по течению должно оставлять буй или бакен, как его называют, моргающий белым светом справа по борту. Рулевой добросовестно берет чуть левее и судно так же добросовестно взгромождается на мель. Курт, думая что судно притормозило из-за него, начинает орать. В минуту опасности ВСЕ люди орут на родном языке, что и сделал Курт. В этот момент с борта судна стаей полетели ебуки капитана, почувствовавшего сильный удар судна. До Курта стало доходить, что он сделал что-то не то и его сейчас будут бить. Поэтому он наплевал на все, отцепился от шеста и бросился к берегу, добрался до дома, вылакал остатки шнапса и лег спать. Оставшиеся на судне пришли в себя, включили прожектор, осветили все вокруг и не обнаружили бакена.

 

Сообщили диспетчеру. Тот выслушал историю про то, что белый бакен сначала моргал, потом стал орать по -ненашему, а потом вдруг прыгнул в воду и уплыл к берегу, и тут же вызвал скорую. В это время остальные два немца проснулись в зарослях камыша, куда лодку прибило течением, Курта не обнаружили и решив что он где-то поблизости, решили самостоятельно ловить рыбу. Снасти для ловли БОЛЬШОЙ РЫБЫ я описывал в прошлый раз. Немцы их тоже видели, знали для чего они, но не знали КАК. Поэтому они, следуя немецкой логике, для ТАКОЙ лески подобрали на берегу ТАКИЕ ЖЕ удилища (представили, да), в каждом из которых было как минимум по пол-куба дров и забросили снасти в воду. Назначение камер они понять не смогли и просто надели их на себя, вообразив что это спасательные средства.

 

Вот в ТАКОМ виде и застал их на реке патруль рыбнадзора. А теперь представьте; крупная водная магистраль, посреди нее в лодке два хмурых типа, ни хрена не рубящих по-русски, увешанные фото и видеоаппаратурой и держащих в руках ТАКОЕ. А вы бы что подумали?

 

В общем, когда все разъяснилось, пароходство, больница и остальные непосредственные участники в лежку лежали от хохота, к деду прилипла кличка ШТАНДАРТЕНФЮРЕР, Курт оплатил все расходы и штрафы, немцы получили обратно всю аппаратуру и завели много новых знакомств. Людьми они оказались с юмором, ко всему произошедшему тоже отнеслись с пониманием, в общем международного скандала не было, а Курт в задумчивости спрашивал, разрешат ли ему снять здесь фильм.