Россия и время

[Артем 9 768]

Она задумалась о странной земле — России, куда её занесло из уютной, обжитой, небольшой Литвы. Ей казалось, что в Литве, несмотря на войны и депортации, люди осели прочно и надолго, а здесь обитают вроде бы временно, не заботясь о своём и своих детей будущем. Литовец строит дом основательно, рассчитывая — наивно, быть может, — что в нём проживёт не одно поколение. Здесь же, во всяком случае — на земле, а не в городе, этого нет. Обитатели кривых домишек, кинутых в пространство, ничего не планируют: день прожили, и слава Богу. Не явился человек с автоматом, не отнял корову, не спалил избу, опять — слава Богу.

Так думала она, уже успевшая повидать русскую провинцию и хорошо знавшая русский язык, хорошо его чувствовавшая. Вертелась в голове одна фраза. Одна из Андрея Платонова, от которой наворачивались слёзы: «Поезд тронулся и тихо поехал в пустые поля». Вот это покорное повторение звука «п» и то, что поезд почему-то поехал «тихо», очень много говорило ей о сути огромной, сиротской страны.

 

Вернулся в Россию в конце девяностых. Помню, как трясся в потрёпанном такси, «Мерседесе» пятнадцатилетней давности, по выбоинам и ухабам родных, питерских улиц, мимо облезлых закопчённых домов и испытывал странные противоречивые чувства. Охватывала меня тоска от погружения после стерильной Америки в мутное, нечистое болото.

Но сама эта тоска почему-то казалась тёплой, уютной, родной. Приходилось сглатывать слюну, ибо во рту сам собой возникал вкус малосольного огурца, селёдки с холодной варёной картошкой, и, конечно, горько-сладковатый, слегка отдающий сивухой отечественной водки. То есть вдруг дико захотелось напиться. Что я и сделал…

 

«Тебе это зачем? А?!» — «Отец у меня! Сидел!» — она вскипела, забыв о всякой дипломатии. «По какой статье?» — «58-16» — «Измена родине, — он ухмыльнулся. — Не понял, что его родина — СССР. Не разобрался. Сколько отсидел? Где?» — «На Колыме. Семь лет» — «Жив?» — «Умер два года назад» — «Дочь за отца не отвечает» — «Отвечает, Борис Андреевич!» Он встал, подошёл к шкафчику, приоткрыл дверцу, вытащил бутылку коньяку, две стопки и вернулся на место. Налил. Поднял рюмку. «Ну, будь здорова, литовка. Ты мне нравишься. Молодой режиссёр. А я мог бы стать актёром. Учился в студии Мейерхольда. А тут — сама знаешь что с Мейерхольдом сделалось, а потом война. Куда хочешь поехать?»

Когда через пятнадцать минут она уходила, попрощавшись, он скомандовал: «А ну стой!» Она замерла. «Подойди». Подошла. Понизив голос, он спросил: «Ты как думаешь, это всё — надолго? Всерьёз?» — и обозначил рукой в воздухе что-то вроде неопределённой окружности…

 

Собственно, именно это и предопределило фантастически лёгкое падение режима. На чём же он столько лет держался? На нечестном слове?

 

Точно такая же ситуация была в феврале 1917 года. «Старая Русь слиняла в три дня», — констатировал Василий Розанов. Падение самодержавия приветствовали все или почти все: от адмирала Колчака до образованного юриста Владимира Дмитриевича Набокова; от святейшего Синода до социал-демократа Плеханова. Не было ни одного, кто был бы всерьёз, не на жизнь, а на смерть заинтересован в сохранении статус кво.

 

http://seance.ru/blog/illjuzion

[Tanyok 605]

http://seance.ru/blog/illjuzion

 

Политолог заговорил бы о неразвитости политической инфраструктуры в России, о полном отсутствии традиции оппозиционных партий и так далее. Писатель и кинематографист Дмитрий Долинин об этом не говорит. У него другая профессия. Другой склад ума. На российский вопрос «что делать?» он отвечает с интеллигентной печалью: «Делать своё дело, пока оно делается.

...

Стараться быть порядочным и свободным, насколько это возможно в предложенных социальных и бытовых обстоятельствах».

Сходно с вечномудрым:"Все, что может рука твоя делать, по силам делай;" (Екклесиаст гл. 9:10 ),

 

потому что ... .

 

И далее там же вполне отрезвляющее: " потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости".