Юлий

И ВСЕ это горячо "одобрямс"! Вчера по Голосу Америки смотрел программу "Настоящее время". И в ней беглый опрос МОСКВИЧЕЙ (не самого тёмного населения) на предмет одним словом оценить данный отрезок жизни. Только одна девчонка (лет 25), переспросив: "А можно нецензурно?" - "Да!" Ответила: "Пиздец!" И ушла. Остальные: "Стабильность." Живое кладбище.

Ребята, не вываливайте накопившееся сразу. Донесите часть до унитаза, ибо в своё и вымажетесь, интеллектуалы!

С Днём Рождения, Валентин! Здоровья и надежд!

Да. Дураки - оружие революций. Даже умирая многие из вас так и не поняли, что были орудием в руках вершителей криминальной революции. Печально, с одной стороны. с другой, пропадает всякая к вам жалость и сочувствие, видя как вы и СЕГОДНЯ продолжаете закрывать глаза на правду и упорно несёте свою утопическую ахинею. Как вы упорствуете в своей полной безграмотности в области социальности человека и АКТИВНО НЕ ЖЕЛАЕТЕ ничему учиться и в чём то разбираться. Помимо "дураков" там есть и те, кто пользуется плодами революции. Ввиду того, что я остался среди "упорствующих" и "не желающих" следует, что Вы (лично, про согласных с Вами умолчу) относите себя к активно использующим плоды революции. Так как третьего не дано. Смелое утверждение, однако.

"Для таких как я – бывших «неформалов» рубежа 80-90-х годов – августовская революция 91-го стала всем: воздухом, свободой, мировоззрением и духовностью, прорывом к знаниям и просвещению. Многие из нас, умирая, будут вспоминать то время, как самый светлый, самый достойный и счастливый период своей жизни. Ничего, что враги называли нас «демшизой», «дерьмократами», «общечеловеками», зато для друзей мы были «стойкими оловянными солдатиками демократии». Пушечное мясо гайдаровских реформ, мы вышли из них хотя и обокраденными, но не сломленными, не одуревшими, не потерявшими веру в свою первую гражданскую любовь – свободу. По крупицам и крохам, без Интернета, без серьёзного образования собирали мы сведения, пытаясь понять, что за идеология скрывалась за нашим антикоммунизмом и антисоветизмом. Пока в голове не выстроилось здание дивной красоты – либерализм." Ах! Какая полнота и исчерпанность в определении (объяснении) той ситуации! Лучшее время.

При такой серьёзности в три года! Пошли ей, Господи, успех и радость во взрослости!

Для Валентина. Не думаю, что происхождение, принадлежность определённому сословию и даже воспитание ГАРАНТИРУЕТ поведение и мировоззрение человека. (что касается меня себя, то именно на этом я и спотыкался всегда). А Невзоров, мне кажется, нахватался такого, что слушать его интересно, а вот руководствоваться вовсе необязательно (о чём он и сам достаточно часто напоминает).

Если я не ошибаюсь, это - современница (перепевы) АВВА? (стиль, мелодия,...)

Добрый день, уважаемый ОлдВиг! С возвращением (успешным отдыхом ) и продолжением интересных, но для меня трудных (в смысле моего недоуровня) рассуждений.Жаль, что опять будет свалка - среда накопилась.

Вам, ув. Klemm, нужно в связку к одному(ой) из форумчан на Открыто с ником ИльОль - если доберётесь. Она - интеллектуалка, поэтесса и пр., одесситка. Сегодня ей 65. Вот там Вы и проясните что и как ИМИ (поэтами и пр.) ощущается и делается. Был на том форуме у меня с ней на эту тему "разговор" (правда в разных весовых категориях).

И куда Вы так спешИте?

А вот новенькое из тех же краёв, но цликом: (КОНОК) Савельев попал на шабашку по знакомству. Его взяли не оттого, что он был хорошим электриком, а оттого, что был непьющим. Северный спирт выжег его организм, и он дал себе зарок. Бригада поехала в горы в конце весны, уже запаздывая к сроку. Работу нужно было начать месяца на два раньше, но до них там трудились другие. Однако случилась невнятная история, вскипела из пустоты бессмысленная драка, в которой один строитель был убит, а двух других увезли в город связанными, и преж­няя бригада распалась. Школа осталась недостроенной. Савельев согласился сразу — не спрашивая даже, школа это или коровник. Да есть ли там коровни-ки? Может, там одни бараны. Или нет там баранов. Какие-нибудь козлы. Бараны, как оказалось, были, были и коровы. Школа стояла на краю поселка остовом — но не мрачным, а веселым. Там пахло свежестругаными досками, а под потолочными балками свили гнездо птицы. Савельев с товарищами работали споро, чтобы закончить работу в августе, не к первому сентября, а аккурат ко Дню строителя. Они редко прерывались — только чтобы перекурить, напиться смоляного плиточного чая. Строители почти не пили. Оттого, собственно, их и любил председатель — местные строить не умели, а рюмка валила их с ног. Руки местных привыкли строить из войлока, а не из дерева, но, главное, пили они слишком крепко. Это был малочисленный горный народ, спрятавшийся под паспортным именем русских. Правду выдавали не только плоские азиатские лица, а именно отчаянная неустойчивость к водке. Что-то там было в организме (Савельеву объясняли, да он не запомнил подробностей), что валило местных на землю прямо у сельпо. Если водки не было, то торговали из-под полы разведенным спиртом. Но они нравились Савельеву и такими, он видел многих людей разных национальностей. И все они были нужны под небом. Некоторые из них стали просто советскими, но большинство остались все теми же людьми странных народностей, что жили по окраинам огромной страны. Паспорта тут имел лишь десяток начальников, а остальным они и вовсе были без надобности. Бумаги с фотографиями ста-ли давать в семьдесят четвертом, да не все за ними шли. Участковый, чьи владения простирались на сотни километров, относился к этому философски. Он и сам был из местных, оттого знал, что круглые лица его народа неразличимы заехавшим сюда пришельцам. Можно было клеить одну и ту же фотографию. Для чужака все фотографии тут были одинако-вые, кроме портрета генерального секретаря в красной комнате поселкового совета. Больше всего участкового занимало, будет ли война с Китаем. К этому давно шло, и у тех самых гор уже много лет возились военные, обустраивая укрепрайон. Там врывали в землю старые танки и строили что-то не видимое с поверхности земли. Военные делали это неспешно, тоже попадая в замедленное течение времени этих мест. Потом как-то все успокоилось, и товарные составы перестали сновать по железнодорожной ветке к строительству. Теперь военных видели только на учениях — вернее, слышали. Какие-то звездочки взлетали на горизонте, а спустя полминуты ветер доносил треск и хлопки. Однажды и Савельев увидел в небе светя-щуюся точку, совсем не похожую на самолет, а потом участковый объяснил ему, что это неудачный запуск спутника. Удачные пуски видели редко, но вот если что-то шло не так, то космическое железо отклонялось от курса и сгорало в небе над этими местами. — А спутники часто падают? — спросил тогда Савельев участкового. Участковый посмотрел на него подозрительно, но потом решил, что городской человек любит страну не меньше него, и ответил: — Наши спутники не падают, но иногда случаются аварии. Просто иногда случаются неудачи. А потом сказал: — В горах, говорят, искали, но не нашли ничего. Значит, не падают. Местные приходили к школе и молча садились на доски, наблюдая за работой пришельцев. Савельеву это не мешало. Отдыхая, он всегда заводил с местными беседы, поскольку всякий народ имеет свою правду. Сначала ему жаловались, а потом поняли, что Савельев не из больших начальников, и жаловаться стали меньше. Но не прекратили совсем, потому что он был городской человек, и когда вернется в город, то все равно расскажет, что жизнь тут нелегка. Неважно кому, главное, что это знание распростра-нится. Те, кто не жаловался, рассказывали Савельеву про правила жизни, которые заключались в том, что никуда спешить не надо. Лето сменится зимой, не давая много пространства осени, а зима вновь сменится летом, которое в представлении местных включало в себя и весну. Это время мерилось тем, когда нужно гнать скот по степи и когда нужно было возвращать его обратно. Это спутникам, летевшим где-то в вышине, нужно было быстрое время, а скот и его хозяева жили медленно. Но больше Савельеву нравилось, когда местные рассказывали про Небесного Пастуха, повелителя скота, и то, как Старик Зима сходится с земной женщиной. Потом она рождает из своей груди Лето и умирает при родах. А потом и Лето сходится с женщиной и рожает нового Старика, который еще не стар, но станет Стариком всего за несколько месяцев — время неумолимо, и все происходит в промежутках между этими родами, когда на землю обрушиваются дожди родовой воды. Старик Зима пользуется тем, что его молодая жена спит там, вдалеке, в синих горах, но ее сестра в небе пытается следить за стариком и, чуть что, разбудит спящую. Но пока Старик Зима шалит на земле, Лето отвлекает его жену среди звезд. И пока жена старика спит, мир живет медленно и можно надеяться на то, что лето сменит зиму, и так будет длиться вечно. Человек из местных, рассказывая это, сделал такое движение рукой — там и там, и Савельеву стало понятно, что он указывает на двух сестер — небесную и подземную. Та, что наверху — всегда бодрствует, а та, что под землей — спит. Главное — не потревожить ее сон, потому что, когда она встанет... — А что будет? Небо перемешается с землей? Но старик заклекотал, как птица, и Савельев даже не стал вслушиваться в его речь. Старик несколько раз произнес слово «конок», которое Савельев не понял. Вечером он спросил участкового, что это такое, и тот неожиданно раздраженно махнул рукой: — Это суеверие. — «Конок» — суеверие? — Нет, это все. История про принцессу. «Конок» — это принцесса. Участковый имел дома телевизор, редкость в этих краях. Телевизор он завел ради дочери, что люби-ла смотреть сказки. Принцессы из фильмов волновали ее, и она тоже часто говорила, мешая русские слова со словами своих предков: конок этильгыз, сепрали милая конок. — Суеверие, — повторил участковый. — Глупости. Это люди без ума считают, что конок спустился с небес и спит в горах, а как проснется и встанет, то старому миру наступит конец. Но мы с этим боремся, да. Савельев сочувственно улыбнулся. Он раньше работал на Севере и там тоже слушал подобные исто-рии про стражей Нижнего мира, и о том, что жена бога-кузнеца Таис-хо мстит за убитого мужа и сама уби-вает всякого, кто роется в земле и ищет в ней спрятанное солнце, о том, как бог-солнце прячется в землю на полгода, а потом встает из Нижнего мира таким же, как и был — золотым кругом, в целости и сохранности. В этих сказках все имело свои времена, все было понятно и симметрично относительно холода и тепла, восхода Солнца и его заката, все повторялось и длилось при этом вечно. Иногда Савельеву хотелось их записать, но потом он понимал — незачем. Память его пока не под-водила. Главное — не пить. И вот Савельев курил, глядя на горы через пустые еще проемы окон. Лето выпало дождливым, и горы то проступали из серого тумана, то исчезали. Они растворялись в этом мареве, будто куски серого от грязи сахара, долго валявшиеся в кармане. В середине августа работа встала. Не приехал грузовик со стеклом, и курить приходилось по-прежнему сидя перед пустыми проемами. Тогда Савельев увязался с участковым и его друзьями, которые ехали на охоту в горы. Он даже не понял, на кого те собирались охотиться — не то на козлов, не то на кого-то еще. Хоть бы и на горных ослов, ему было все равно. Он знал, что если останется без дела, то запьет. Он много пил на Севере и почувствовал в те вре-мена, что еще один опыт со спиртом будет гибельным. Во время страшного запоя Полярной ночью он чуть не наложил на себя руки и теперь остерегался любого повода. Савельев ехал на грузовике — степь до самых гор была ровной, как стол. Положи кирпич на педаль газа и спи за рулем. Но Савельеву не нужно было вести — за рулем сидел шофер, а рядом дремали председатель совета и участковый. Савельев спал в кузове, пока грузовик гнал мимо бесконечной запретной зоны. Война стала невероятной, но минных полей никто не отменял. Савельев, просыпаясь, видел в окошечко одну и ту же, предупреждающую о стрельбе на поражение табличку. Но местные не боялись военных, они боялись непонятных богов плоскогорья. Путь к нему лежал через степь, в которой оставляли мертвых, чтобы звери ускорили их слияние с миром и разметали их кости. Как-то, задолго до войны, тут началась чума, и военные встали кордонами на дорогах. Мертвых запретили оставлять в степи, но потом чума ушла, а за ней ушли военные кордоны, и все пошло по-старому. Поэтому местные старались лишний раз не пускаться в этот путь. Савельеву дали ружье, но он тяготился им, как лишним инструментом, взятым на стройку. Однажды он был на охоте в степи, когда из мчащегося грузовика люди палили по сайгакам. Была ночь, и сайгаки не могли вырваться из света автомобильных фар. Отчего-то им было невозможно скрыться в темноту. Савельеву было это не в радость, но в тот раз правила устанавливал не он. А теперь он ехал с другими людьми, что были ближе к природе. Эти местные еще не успели поссо-риться с ней и были лишены бессмысленного азарта людей из города. Впрочем, и они далеко ушли от своего естественного бытия, от всех этих принцесс зимы и лета, но не настолько, чтобы охотиться бестолково и жестоко. Охота была удачной, хотя Савельев только раз бессмысленно выстрелил в небо. Убитых козлов стащили к костру, и шофер принялся колдовать над тушами. Рога шли на продажу и подарки городскому начальству, а остальное оставалось у местных. Савельев, сидя у огня, молча дивился климату: в степи было лето, но тут царила вечная зима. Грудь перехватывало от недостатка кислорода, видимо, они поднялись довольно высоко. Вокруг, между камней, лежали грязно-белые языки снежников. Ночью от непривычной пищи у него прихватило живот. Тогда Савельев встал и пошел по нужде — подальше от потухшего костра, где еще пахло мясом и кровью. Над ним висело черное, полное непонятных звезд небо, в котором он не узнавал ни одного созвездия. Отойдя далеко и сделав свои дела, он понял, что заблудился. А в поисках дороги, вернее, своего же извилистого пути по камням, забрел еще дальше. Он сразу похвалил себя за то, что оделся не наскоро. Замерзнуть он не успеет, но идти дальше — смысла нет. Савельев присел в распадке и наломал скудных веточек от какого-то высохшего куста. Пламя грело только руки, но до рассвета, рассудил он, этого хватит. Однако холод тут же накрыл его волной, и Савельев нескоро очнулся от забытья. Освещенная местность показалась ему незнакомой. Тогда Савельев поднялся на каменистую гряду, но ничего знакомого оттуда не увидел. Он начал движение в распадок. Камень под ногой провернулся, и Савельев скатился ниже, внезапно за­скользив по гладкой поверхности. Он упал на четвереньки. Под ним было зеркало замерзшего озерца, покрытое налетом каменной пыли. Неподалеку изо льда торчал кусок металла. Это были порванные, будто бумага, листы со следами окалины. Он пнул один из них ногой и увидел под ним чистый лед. Из-подо льда на него глядело спокойное лицо с открытыми глазами. Савельев снова встал на четвереньки, уставившись перед собой. В нескольких сантиметрах под замерзшей водой, как портрет под стеклом, лежала женщина. Савельев смотрел на серое лицо горной принцессы, не думая ни о чем. Лицо было гладким и чистым, поцелуй — и она пробудится ото сна, как в сказках. Только на лбу осталась морщинка — прямо под краем белой шапочки с ткаными буквами «СССР». Только позови, прикоснись — она встанет. Наконец Савельев встал и сделал шаг назад. Кроме двух кусков рваного металла, ничего не указывало на прошлое, да и они, перевернутые, теперь сливались с пылью на льду. Ветер пел в ушах свою песню, вокруг была пустота и серое небо без солнца. Сколько прошло лет? Двадцать, не меньше. Она встанет, только прижмись к этим холодным губам. Тогда он повернулся и ударил ногой по краю снежника, обвалив его. Маленькая лавина чуть не сбила его с ног. Снег лег толстым слоем поверх льда, и теперь ничто больше не напоминало о принцессе из космоса. Савельев снова поднялся, уже на другую гряду, обошел озерцо и увидел, что ночевал вблизи от своих товарищей. Они еще не проснулись, и только шофер на его глазах выполз из кузова и стал мочиться в двух шагах от костра. Мертвые козлы лежали рядом, бесформенные, как кучи тряпья, лишь круглые их рога упирались в камни, будто якоря. Его исчезновения никто и не заметил. Принцесса за горной грядой спала, и мир был спокоен.

Ну, klemm, Вы меня окончательно "убиваете" - кто-ж ТАК читает художественную литературу? Вам, может ещё "ссылки" дать на "документы расследования пропавшего=утопленного разоблачённого" чекиста? Примите мои соболезнования! Но Вы не klemm, а Клим, "который шапку ни перед кем не ломАет и шуток не понимает" (не моё).

Умер Фазиль Искандер Поэт и писатель Фазиль Искандер скончался в возрасте 87 лет, сообщает в воскресенье, 31 июля, «Эхо Москвы», ссылаясь на Союз писателей России. Эту информацию агентству ТАСС также подтвердил писатель Сергей Шаргунов

При такой раскладке, боюсь, ФНЛ настигнет участь Открыто (эйфории "первой любви", ушатов холодной воды, следования лучшим "базарным" образцам и НЕприскорбного умирания). Наверное, это - обычная ситуация собрания человеков по воле случая. (моё) Ещё один кирпичик в здание философии - человечество недостаточно разумно, чтобы выжить. (не моё).

Не примите в качестве обвинения: мне кажется Вы безэмоциональный (сверхрациональный) по характеру. Я эту сцену воспринимаю несколько иначе: человек жил, любил и брошен "по служебной надобности" (Анна, мать); дочь (Эльза) прожила жизнь (без отца. Вам этого просто не понять) рядом со страдающей матерью; теперь к ней в "душу" лезет какая-то приезжая (заранее ненавидимая стерва) с видом "победителя жизни"; и ТОЛЬКО тут вступает в силу Ваша оценка ситуации (согласен).

Меня в рассказе зацепило: глубина ненависти Эльзы к обманувшему и такая же глубина непонимания ситуации "продвинутой и современной" стальной Бетти. Именно бесчувствие наших, вырвавшихся из "зоны" и не воспинимающих ОБЫЧНЫХ человеческих чувств. (наверное, я взял высоковато??!) Ну, а про папеньку я просто помолчу.

Вторая - ... ммм - это уже скорей осмысленно (или никак до поиска последней) . А лучше всего восточная мудрость: "... если старик - вспомни; если молодой - подожди; если взрослый - тебя жаль" (что- близко).

Для pyotr : однажды наши вкусы совпали (как мне показалось). http://magazines.russ.ru/znamia/2016/6/na-shpree.html Что-то во мне вздрогнуло после прочтения этого рассказа. Возможно, причина в том, что мой отец - правоверный коммунист (наверное и я тоже), погибший под Ригой в 1944. А отец моей супруги военнопленный с Украины, каким-то образом работавший в войну на хлебзаводе, фото явно в форме РОА, а погибший в партизанах в лесах Могилёвщины, сделал мою супругу, имея полноценную семью на Украине.

А мне понравилось "целесообразное" движение горилл вдоль стола при посадке охраняемого лица: впечатление, что они оводов разгоняют! (упал )

Никогда не возвращайтесь "на место " первой любви. Не вернёшь, не пробудишь и только расстроишься - насколько всё было хорошо ТОГДА, настолько грустно смотреть на РАЗВАЛИНЫ. (Проверено лично).

Клип явно "докрымской" эпохи. И результат "крымнаша" показывает, что на количество убитых солдат (а про гражданских и речь не идёт) никто не задумываЛся. Хорошо, что украинцы не стали стрелять СРАЗУ (отличие укров от ватников).

Я болдЮ от Артемия Троицкого в http://www.novayagazeta.ru/columns/73911.html с его охренительным финалом: "Вчера — Любовь, сегодня — Ирина Анатольевна, завтра — просто пшеница." Второй Войнович. (Или, лучше, Войнович II )

Чистый "обмен": в МСК не трогали, чтобы не бросать лишней тени на Пу; уехал на Украину - можно убирать (смена НАТОвского предполья=Беларуси на небольшое одолжение=уберите не моими руками ). Отработано.

Достал "бацька". Не в Москве, так в Киеве.