Уголок Быкова

[Гость Геофизик]

Юзер Артем уже обратил всеобщее внимание на это и привел кусочек со своим комментарием на ветке "Начало конца..." Но по-моему это Быкову слишком хорошо удалось и заслуживает фиксации тут в полном виде, ибо вызывает не только тревожные чувства:

 

Я в подпитье вчера завалился домой, бил посуду и пел в неглиже: он сказал, что сегодня не тридцать седьмой! Слава Богу. Казалось, уже. А сегодня проснулся и думаю: ой. Вместе с хмелем исчез и покой. Он, конечно, сказал, что не тридцать седьмой, это добрая весть, — но какой?

Я возрос на фантастике, юный урод с оптимизмом в советском мозгу, — и что это две тыщи двенадцатый год, я поверить никак не могу. Я не думал, что яблони будут цвести по бокам марсианских дорог, но молельные комнаты — Боже, прости, — в средней школе представить не мог. Да, не тридцать седьмой, но глаза растопырь на окраску судейских чернил! (Правда, Сталин, хоть был совершенный упырь, за границей бабла не хранил). Называя сатрапов врагами труда, наша русская Муза права, но Лубянка работала даже тогда не настолько спустя рукава. Хоть заплечная логика вечно крива, но кривеет с течением лет: доходило до планов по взрыву Кремля. До еврейского чучела — нет. Я не знаю, виновна ли в этом спина или, может, случился прострел… Мне Анжелу не жалко — и кто мне она? — но вчера я ее пожалел. Мы еще не являем расстрельную прыть, хоть вернули понятие «враг», — но ведь мы сверхдержава, итить-колотить! Мы не можем позориться так! Даже «Шпигель» при свисте верховной пращи рассмеялся, бояться устав. Посадить тебе мало — валяй, клевещи, но придумай какой-то состав! На страну накатилась такая пора, что застряла — ни взад, ни вперед, и палач не умеет держать топора — помощь зала все время берет. Да и в зале уже начинают вздыхать, палача обзывая шутом: только нацики просят: «Пусти помахать!»… Но ведь их не оттащишь потом!

Присмотрись, моя Родина, зренье промой: не застой на дворе, но отстой. У одних получается тридцать седьмой, у других — девяносто шестой. Одному открывается щедрый просвет, а к другому ползет крокодил. К Сердюкову претензий у следствия нет: на Болотную он не ходил. Я не враг Сердюкову, я сам не монах и терпеть не могу недотрог — мне претит пребывание в двух временах, а с учетом нацлидера — в трех. У нацлидера — время расправ и щедрот, расточаемых щедрой рукой. Я не знаю, в какой он эпохе живет. Я не видел эпохи такой. Он засел на каком-то таком рубеже, где теряется взгляд чужака: то ли там, где истории нету УЖЕ, то ли где не настала ПОКА.

Мой рассудок убогий до боли в мозгу повторяет себе: понимай! Никаких аналогий найти не могу — разве поздний уже Николай, консерваторов идол и фрейлин герой, обладатель чугунной спины… Восемьсот пятьдесят, полагаю, второй, за три года до Крымской войны; революций боится, все время следит, чтоб Ла-Тампль не внедрили ему… Достоевский сидит, и Тургенев сидит, и на съезжей кропает «Муму»… Это было всеобщее горе уму и частичный отказ от ума; над страной уже внятно звучало «Муму» — но страна оставалась нема… А потом нас подставил изменчивый Марс, и Отчизна проснулась с трудом. Это было уже, повторилось как фарс, а вернулось уже как дурдом.

И в дурдоме не рай, а особо зимой. И поэтому, вслух говоря, на дворе намечается тридцать седьмой, но двухсотое в нем мартобря.

[Гость Геофизик]

Неитоговое

 

26.12.2012

http://www.novayagaz...946830368600786

 

 

 

Все — от власти и до народа, от валенок до сапог — спешно подводят итоги года. Ребята, какой итог? Сколько мы эдак наотмечали со скепсисом на лице… Всё еще в самом, самом начале — а вы уже о конце! Всё в пределах зримого поля чувствует злость и боль. Всё уже вышло из-под контроля, даже и сам контроль. Госпропаганда врет запредельно в тысячу киловатт. Леша Навальный еженедельно в чем-нибудь виноват. Антимагнитский закон о детях с запретом наперевес сделал за пару скандалов этих — всё, что не смог КС, каждого вздрючив и всех затронув. Народ поглядел смелей — дело касается миллионов, причем уже не рублей. Главный пока еще разъезжает, но гнется уже с трудом. Марш впереди. Пропал Развозжаев. В Гоморре царит Содом. Вон из квашни вылезает тесто. Музыка сфер зазвучала presto. Мегапрессуха — праздника вместо — вышла нехороша. Если все это конец протеста, то я турецкий паша.

Хватит — о гибели и реванше. Паника — западня. Конца не будет. Конец был раньше. Мы в самом начале дня. Весьма приятно представить Бога на фоне снежных пустынь: он говорит, улыбаясь строго: «Конца не будет, остынь. Зима — не вечно, а снег — не саван, и отдых — не по чинам. Какого, дурни, еще конца вам? Я даже не начинал!» Я рад представить такого Бога и встретить его стишком. Итоги в том, что нам до итога — как до Луны пешком. Пускай другие молотят блоги, опросят сестру, жену… Я так устал подводить итоги! Позвольте, я поживу?

Я не уверен, что время лечит героев вчерашних дней. Я не уверен, что будет легче. Думаю, что трудней. Я не мечтаю о новом путче, мне жалко мои бока; я не уверен, что будет лучше, а хуже — наверняка. Все неустойчиво в мире тонком, натянуто, как трико, — но я уверен, что быть подонком — станет не так легко. Из Азиопы сделать Евразию не смог бы и сам Перикл, — но шанс с восторгом сделаться мразию будет не так велик.

[Microcosm 2 965]

Опять Железняк громогласно и жестко

Прославился этой зимой.

Какая-то есть роковая загвоздка

В фамилии этой самой.

 

 

В ней плавится сталь и вагранка пылает,

И уголь дымит чернотой,

А главное –– как-то российский парламент

Увязан с фамилией той.

 

 

Когда-то страна проходила развилку,

И путь не туда повернул:

Матрос Железняк, разогнав учредилку,

Сказал, что устал караул.

 

 

Вот так он сказал, в бескозырку одетый,

И бодро достал пистолет.

Российский парламент на реплике этой

Накрылся на семьдесят лет.

 

 

Кроя свою жизнь по крутому фасону,

Он кончил какой-то пургой:

Пошел на Одессу, а вышел к Херсону…

Но это же берег другой!

 

 

Как все это вышло, теперь не раскроем,

История стоит слезы.

В анналах матрос остается героем,

Хотя не без легкой крезы.

 

 

Как прежде, мы минными бродим полями.

Гуляет тревожный сквозняк.

Сегодня, похоже, российский парламент

Угробит другой Железняк.

 

 

Ругал заграницу герой бронзолицый,

Мол, с Западом рвем поскорей,

А после открылось, что он за границей

За деньги учил дочерей.

 

 

Отправил в Европу без лишнего шуму

И платит мильонов за сто.

Да кто же поверит в подобную Думу?

И так-то не верит никто!

 

 

Достали уже патриоты для виду

С презреньем к Отчизне внутри:

Пошли своих отпрысков хоть в Антарктиду,

Но меньше при этом ори!

 

 

Поменьше о славе, поменьше о Боге,

О счастье простого труда,

А если не платишь при этом налоги,

Вообще помолчал бы тогда.

 

 

Парламент опять покатился по склону,

Подвел депутата запал:

Пошел на Одессу, а вышел к Херсону,

Короче, опять не попал.

 

 

В печальной балладе, пред вами пропетой,

Мораль нелегко отыскать,

Но ясно, что типов с фамилией этой

В парламент нельзя допускать.

 

 

Конечно, я мало в Отечестве значу

И перст прижимаю к устам,

Но часто, услышавши речь железнячью,

Шепчу "караул" и "устал".

 

Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/2100434

[Microcosm 2 965]

Демонстрация наглости

 

И напрасны были ожидания, что президент остановит закон, названный в честь ни в чем не повинного Димы Яковлева

 

В последнее время особенно заметен переход власти за грань приличий — это нечто принципиально новое, абсурдное, рассчитанное именно на шок.

 

Абсурдны уголовные дела против Навального, причем последнее вызвало недоумение даже у прокремлевских публицистов, поскольку там вовсе уж концы с концами не сходятся. Абсурден закон анти-Магнитского, как называют его в кулуарах, или Димы Яковлева, как явно кощунственно поименовала его Госдума. Абсурдна обида Госдумы на «Новую газету», которая всего-то предложила американским семьям усыновить умственно отсталого депутата. И поручение Алексею Митрофанову от Сергея Нарышкина отследить публикации и примерно наказать прессу… То есть когда абстрактная американская семья может усыновить неназываемого отсталого депутата — это оскорбление. А когда они там, в Госдуме, теряют переданные им 100 тыс. подписей с протестом против анти-Магнитского закона, собранных по всей стране в лютый холод за сутки титаническими усилиями газетчиков, и когда сам президент требует на пресс-конференции изучить эти подписи, а их не может найти весь аппарат Госдумы — это не оскорбление для избирателей, нет?

 

Видимо, нет. Не оскорбление. Потому что это стиль такой. И напрасны были ожидания, что президент остановит закон, названный в честь ни в чем не повинного Димы Яковлева, чье имя пристегнуто теперь к бессмысленной гадости. Президент действует теперь в том же стиле, заявляя, что Штаты по уши находятся в известной консистенции, а еще пытаются нас учить. Правда, при этом он путает консистенцию и субстанцию, а может, это у него эллипсис, то есть опущение, — такая риторическая фигура, когда общепонятное слово опускается. Он хотел сказать, что у этой специфической субстанции жидкая консистенция. Опущение имеет место в прямом смысле — это тот тон разговора о Западе, какого не было с незабвенного совета «пусть поучат жену щи варить». Трудно представить, кому этот тон может понравиться в России, — точней, представить-то как раз очень легко, но это очень уж несчастные, отталкивающие люди с беспросветной судьбой и дворовыми нравами. Они теперь наше будущее, да чего там — наше все.

 

Проблема в том, что демонстрация силы и сама по себе малоприятная вещь, но перед нами как раз не демонстрация силы, это называется совсем иначе. Перед нами демонстрация наглости — того, что силу обычно заменяет. В самом деле, для разговора с позиции силы у России сегодня ровно один параметр — поддержка лидера большинством населения, и это большинство с виду абсолютней, нежели у лидеров того же Запада; но никого ведь не обманет его кажущаяся монолитность. По точному выражению Сванидзе, это поддержка инерционная, а не оптимистическая; усталая, а не мотивирующая. Это поддержка до первого звонка, и чтобы ее активизировать, приходится прибегать к самым грубым приемам, роняющим образ власти даже в глазах недавних лоялистов. Никаких других оснований держать себя вызывающе и смотреть на мир высокомерно у России нет: ни научных побед, ни экономических перспектив — разве что рождаемость, да и та ведь еще не означает ни улучшения жизни, ни прорыва в образовании. В Средней Азии тоже рождаемость, и чем гордиться? Предпочтение количественных показателей качественным — давний стиль России, но это не действует даже на своих, что уж Запад-то пугать. Люди ведь судят о качестве жизни непосредственно, а не по цифрам. Верят они своим настроениям, а не прогнозам погоды. С настроениями этими журналисты сталкиваются вживую, а не по телевизору, в соцсетях или соцопросах. Так что чего уж пыжиться-то…

 

Наивны вопросы типа «Неужели они не видят?» или «Как же они не понимают?». Видят, понимают, к этому и стремятся. Если нет внутреннего стержня, представления о будущем или хоть чувства крепкого тыла — какой тыл могут обеспечить купленные, прикормленные или обманутые? — единственным спасением становится именно хамство, и чем разнузданней, тем лучше. Надо дойти до полного абсурда, до совершенного визга, до группового усыновления Жерара Депардье коллективом Госдумы, до явного плевка в адрес избирателей (один младогосударственник уже сказанул, что самый посредственный депутат умней самого умного из них), до разрыва отношений со Штатами и Европой вплоть до отзыва послов — терять нечего, гуляй, душа. Ничто, кроме визга, сегодня не поможет выглядеть сильным и уверенным, поскольку в дворовой среде показателем мощи служит именно блатная истерика; прочий мир, конечно, смотрит на нее с недоумением, но для своих годится — блатные нравы тут еще долго будут олицетворением чести, порядочности и ответственности за базар.

 

Что из всего этого следует? Ничего особенно хорошего. Да, они очень слабы и ни на что не способны; но они — зеркало страны, ее представители, и вся Россия, стало быть, говорит сейчас их голосом. Это она теряет подписи, хамит прессе, ссорится с Западом и все глубже загоняет себя в черную дыру. Это на нас с вами будут теперь смотреть, как на них. Дальше некуда, думает пессимист. Есть куда, уверенно улыбается оптимист. С Новым годом, с новым счастьем, с новым имиджем!

 

(со странички Д. Быкова на ФБ)

[Артем 9 768]

Такое впечатление, что власть приступила к уничтожению (моральному) Д. Быкова:

уже 2 недели (!!!!!!!!!!!!!!!!!) на Яндекс-почте слева печатается

 

Дмитрий Быков

 

"Дмитрий Быков: Срач и провокация", статья в "Газета о Газетах"

 

Прочел я эту статейку.

Смысл - Д. Быков, - недалекое "сельпо", свалившийся в казарменно-сортирную лексику.

[Артем 9 768]

Блин!

Был на сайте "Православный календарь"

и там:

 

Дмитрий Быков "Дмитрий Быков: Срач и провокация", статья в "Газета о Газетах" газета о газетах.рф 18+

Бог любит меня Эта молитва может изменить твою жиз jesus2020.ru

Постные блюда Кулинарные рецепты на Cosmo.Ru. Учись готовить быстро и вкусно! cosmo.ru

 

Ладно, молитвы и постные блюда.

Но статья о Быкове?

Да еще во-первых строках?

[тормоз 6 917]

Блин!

Был на сайте "Православный календарь"

и там:

 

Дмитрий Быков "Дмитрий Быков: Срач и провокация", статья в "Газета о Газетах" газета о газетах.рф 18+

Бог любит меня Эта молитва может изменить твою жиз jesus2020.ru

Постные блюда Кулинарные рецепты на Cosmo.Ru. Учись готовить быстро и вкусно! cosmo.ru

 

Ладно, молитвы и постные блюда.

Но статья о Быкове?

Да еще во-первых строках?

"Хорошо трубят егеря!

Получается пел - не зря." (Ю.Ч.Ким "Проводы Галича")

[Артем 9 768]

Дмитрий Быков:

 

Герой недели - Дед Пахан

 

 

Увы, по первым полосам,

По топ-колонкам или блогам

В герои вышел Дед Хасан,

Как раз представший перед Богом.

И потрясенный Интернет

Уже призвал себя к ответу:

А что, других героев нет?

И оказалось: правда нету.

Бывало, тридцать лет назад

Читаешь, шевеля губами:

Одни возводят город-сад,

Другие гробятся на БАМе...

Стекла эпоха по усам,

И нынче все, кого ни троньте,

Воруют здесь! И Дед Хасан -

Передовик на этом фронте.

Он был преступник, Дед Хасан,

Хотя и званием повыше, -

Но ты попробуй, детка, сам

Поворовать без властной крыши!

Он нажил первый миллион

Советским способом небыстрым.

Ни депутатом не был он,

Ни коммунистом, ни министром.

Конечно, он любил лавэ,

И был, должно быть, лицемером,

Но не работал в НТВ,

Не назначался вице-мэром,

Не наживался на мощах,

Не отказал в поддержке братьям,

Не забывал платить в общак -

А мы в КС и то не платим!*

Нет, я не верю голосам,

Что хвалят славное былое.

Героем не был Дед Хасан -

Но где другие-то герои?

Он расплатился в этот раз -

Вот все и пишут о Хасане.

А если б вдруг убили вас -

Про вас бы тоже написали.

 

*Д. Быков: Виноват, ей-богу! Задолженность уже погашена.

[Артем 9 768]

Эта статья Д. Быкова уже цитировалась на форуме (в другом месте), но мне понравилось вот это место (впрочем, она вся хороша)

Еще примерно год назад я попробовал набросать портрет потенциального кумира масс — в «Новой газете», сразу после протестов, — и получился у меня пугающий вывод: новый лидер не должен обладать сущностными чертами вообще, только почаще хамить, чтобы создавать иллюзию силы. Уже к лету стало вполне понятно: сегодня прав будет тот, кто не хочет делать ничего и с равной интенсивностью поплевывает на всех, кого эта программа не устраивает. Морально прав и эстетически безупречен тот, кто раздает оценки с дивана: выходить на площадь — пошлость, служить власти — подлость, легально сотрудничать с властью ради спасения того немногого, что еще можно спасти, — продажность. Те, кто договариваются с властями о разрешении на митинги, идут на поводу у подлецов. Те, кто выводят людей на несанкционированные митинги, рискуют чужими жизнями. Те, кто стоят в одиночных пикетах, сливают протест и разменивают его на мелочи. Те, кто зовут на массовые акции, надувают сдувшийся шарик. Все ненавидят всех, и это нормальная ситуация для реакции: в 1907-1914 годах Россия все это ела большой ложкой, и количество самоубийств в это время было одной из любимых газетных и литературных тем. Но тогда не было интернета. Иначе, прочитав соответствующие отзывы, покончили бы с собой и те, кто писал о самоубийцах.

 

Склока возникает сегодня вокруг любого, кто высунулся, потому что именно эта высунутость, возвышение над пейзажем и есть главная вина в реакционные годы. Богатый виноват тем, что богат, бедный — тем, что беден, любой говорящий вызывает дружный вопль несогласия, а молчащий — упреки в конформизме. Это один из главных парадоксов реакции: именно тогда, когда единение нужнее всего, оно оказывается недосягаемым. Поражения, исторические паузы, отливы и прочие депрессивные времена способствуют пробуждению страха и доносительства, а это почти неизбежно ведет к раздраю: декабристы в 1826 году тоже не просто так доносили друг на друга, рассказывая следствию все, о чем оно и не спрашивало. Во времена реакции, как мы помним по ленинской, горьковской, плехановской биографиям, начинаются позорнейшие выяснения отношений, от которых никому никакого толку. В этом смысле расследование и реакция на него канонически наглядны.

[Гость Геофизик]

БОРИС ВАСИЛЬЕВ И БОРЬБА СО СТРАШНЫМ НОВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ (Быков на http://www.demset.org/)

Борис Васильев всю жизнь был известен прежде всего как военный писатель, а между тем писать он хотел о современности – просто эта самая современность не хотела, чтобы он о ней писал.

 

Его первая повесть вовсе не «А зори здесь тихие», а «Иванов катер». Но «Зори» напечатали почти сразу, по ней сняли фильм, и он принес Васильеву (и пятерым главным героиням) мировую славу. А «Иванов катер» лежал в портфеле «Нового мира», и сам Твардовский смог только через три года напечатать эту горькую и яростную вещь о приходе нового человека, молодого циничного хищника, которому до людей вообще дела не было. И Марк Осепьян снял отличный фильм по этой повести. И фильм этот лежал на полке двадцать лет.

 

«Не стреляйте в белых лебедей» – первый роман Васильева о современности. О тех самых новых людях, шагающих по головам. О несчастном и беспомощном представителе коренного населения – егере, романтике и пропойце. И о том, как все его попытки сделать мир и людей хоть чуть человечнее заканчиваются полным поражением, грубым и грязным. «Черное озеро так и осталось черным» – все запомнили эту фразу, одну из последних. Но я еще помню, как ругали эту вещь – за сусальность, за стилистическую избыточность... И опять Васильева запомнили как военного автора – «В списках не значился» стал самым популярным романом о Брестской крепости.

 

Но Васильев не останавливался – он продолжал писать о страшном новом человеке. Прогремел его «Экспонат №...» – история о том, как у старухи отняли последнее письмо, оставшееся от погибшего сына: надо было школьный музей открывать, требовались подлинные экспонаты. Точно так же прогремел и был многократно обруган рассказ «Вы чьё, старичьё?» – снова о беззащитности, о старости, никому не нужной. Задолго до «Ворошиловского стрелка» написал он повесть «Суд да дело» – о мести ветерана; эту повесть вообще рискнула напечатать тогда только ленинградская «Аврора», где иногда удавалось пробить что-то заведомо непроходимое. Там у него ветеран застрелил подонка, который над ним откровенно глумился. Вещь была спорная, и многие, кстати, ветерана горячо осудили: нельзя же убивать-то! А Васильев и не оправдывал никого. Он просто говорил: на нас сегодня пришли не внешние захватчики, а внутренние, вот такие.

 

Что с ними делать? Фактически он предсказал тех самых, из которых лепили потом будущих «Наших». «Наши» это почувствовали и поспешили Васильева присвоить: меняли книги Сорокина и Пелевина на сборники Васильева. Васильев-то ведь первым написал о всепобеждающем молодом цинизме – как было не отреагировать?

 

Он никогда не боялся стилистических «переборов», как называл это его первый редактор Полевой; не боялся взять нотой выше, высказаться радикальнее, предупредить раньше. Он понимал: сейчас дело не в стиле, а уравновешенность – не главная добродетель. Сейчас нужно любой ценой растопить новый лед, наползающий на страну. Он понимал, что в девяностых победила вовсе не свобода, а именно новый цинизм. И боролся с ним так, как умел – срывая голос.

 

Его проза останется. И останется его читатель, который с семидесятых годов понимал: все простительно, кроме презрения к человеку.

 

Оригинал - Собеседник

[Артем 9 768]

Ну, поскольку ветка приняла некий... свой характер, то вот:

 

Эльдар РЯЗАНОВ.

 

Если утром где-то заболело,

Радуйся тому, что ты живой.

Значит вялое, потасканное тело

Как-то реагирует порой.

 

Вот ты пробудился спозаранок,

Организм твой ноет и свербит.

Не скорби о том, что ты подранок,

А проверь-ка лучше аппетит.

 

Если и со стулом все порядке,

Смело челюсть с полки доставай,

Приступай к заутренней зарядке,

На ходу протезов не теряй.

 

И, сложив себя из всех кусочков,

Наводи фасон и марафет,

Нацепи и галстук, и носочки,

Распуши свой тощий перманент.

 

Главное, под ветром не качаться,

И не рассыпаться трухой..

А вообще ты выглядишь красавцем,

На молодку бросил взгляд лихой.

 

Силы подкрепив свои кефиром,

Ты готов сражаться с целым миром,

Показать всем кузькину мамашу,

Чтобы, елки-палки, знали наших.

 

Если ж нету спазмов спозаранок,

Коль кефир не пьешь, не ешь баранок,

Может, час неровен, тебя нет,

Коль пусты и душ, и рукомойник,

Может, ты уже того, покойник.

Сослуживцы вешают портрет.

 

Так привет вам, утренние боли,

Вы благая весть, что я живой,

Что еще я порезвлюсь на воле

С этой вот молодкой озорной.

 

Раз продрал глаза, всего ломает,

Чую, рвется жизненная нить.

А молодка позы принимает.

Дура, надо в скорую звонить!!!!...

[pyotr 7 429]

http://tvrain.ru/articles/hristaradina_hizhina_djadi_sema-341384/

 

Я дядя Сэм. Мне нелегко.

Я стар и вечно озабочен.

Я помогаю НКО,

Правозащитникам и прочим.

Меня почти хватил инфаркт,

Когда признался немцам Вова,

Что я потратил миллиард

На вашу тут свободу слова.

Какой мильярд, опомнись, Вов!

Я что тебе ­– эмир с Востока?

Я на своих-то стариков

Уже давно не трачу стоко.

Ты головою не качай:

Я помогаю, чем осталось,

То Алексеевой на чай,

То Пивоварову на старость.

Я как боец давно просел:

Уж не стою – ползу на стреме.

Ну правда денег нет совсем!

Я не работаю в Газпроме!

К тому же, слава небесам,

Хоть ваша нефть слегка просела,

Но ты справляешься и сам

Намного лучше дяди Сэма.

Двенадцать месяцев в году

Ты сам и вся твоя команда

Плодит такую диссиду,

Что даже спонсоров не надо.

В раскрутку их вложился так

Ты сам и верный твой Володин,

Как ни один ваш внешний враг,

Будь он хоть трижды подколоден.

И чтоб какой-нибудь борец

Не стал просить поддержки снова,

Давай поделим наконец

Свои обязанности, Вова.

Твои возможности круты,

И велики твои таланты.

Борьба с режимом – это ты.

Абсурд и хамство – это ты.

Ворье и чистки – это ты.

А я – сочувствия и гранты.

И, если надо, эмигранты,

Когда приблизятся кранты.

[pyotr 7 429]

http://echo.msk.ru/p...d/1058348-echo/

 

 

СКАЗКА О СТАРУХЕ "СВЕРХДЕРЖАВЕ" И РЫБКЕ

 

 

Посидев у разбитого корыта,

Постепенно опомнилась старуха.

Накупила иностранного быта,

Набралась национального духа,

Покопалась у себя в огороде,

Накопала там и нефти, и газу.

 

Так что денег поприбавилось, вроде.

И об имидже подумалось сразу.

Вышла к морю в шубейке залежалой,

Позвала к себе рыбку золотую.

 

«Сделай, рыбонька, меня сверхдержавой,

Чтобы все меня боялись, крутую.

Я по нефти и теперь сверхдержава,

А глядят на меня как на паяца».

 

Поглядела налево и направо,

И увидела, что все ее боятся.

Не едят из корыт ее и мисок,

Вспоминают неуживчивый норов.

 

Занесли ее в Магнитского список,

Не пускают за стол переговоров.

Покупают себе нефти и газу,

Но за равную не держат ни разу.

 

Пуще прежнего старух бранится:

«Чем ты, рыбина, мой рейтинг поднимешь?

Не поверила в меня заграница!

Ты мне делаешь неправильный имидж.

 

Скоро вовсе мне карьеру испортишь.

Надо выправить нелепицы эти.

Что я делаю в космосе и спорте ж,

То никто не может делать на свете».

 

Не обиделась рыбка золотая,

Исчезая в просторе простертом.

Вся планета содрогнулась, считая,

Что мы делаем с космосом и спортом,

Так нигде не воруют на планете,

Промелькнуло по эфиру за границей.

 

И Роскосмос уменьшился до трети,

А Билаловы скрылись за границей.

«Что ж ты делаешь?! – завыла старуха. –

Чтобы море твое сделалось сухо!

Сделай так, чтоб европейские эти

О моем заговорили балете».

 

Так и сделала рыбка, как просили –

Не напрасно же зовут золотою.

Вся Европа о балете в России

Дискутирует в связи с кислотою.

Стали множиться такие примеры,

Все старуху не добром поминают.

 

Просят выглядеть прибежищем веры,

Все цитируют про храм Pussy Riot!

Ненавидим, - говорят, - и боимся,

И подвохи у тебя в каждом жесте.

Все соседские в ней видят мздоимство

Или тоталитаризм, или вместе.

 

Нету, стало быть, старухе покоя.

«Я, - кричит, – не держава сырьевая!

Я могу экспортировать такое,

Что рванет конъюнктура мировая.

Я – богатая по милости бога.

Я еще удивлю саму планету.

 

У меня, скажи всем, такого многу,

Что у вас и представленья нету.

Завалю вас, соседи, богомерзким

Эксклюзивом, почувствуете скоро».

И, действительно, наладился экспорт,

Не какой-нибудь экспорт, а террора.

 

Прямо в Штатах решительно и быстро

Появились два брата-террориста.

А потом еще выплыли детали,

Что домой они недавно летали.

Что ни выдумай, выходит уродство.

Кто подстроил ей такую непруху?

 

Если где-нибудь чего-то взорвется,

Все подумают теперь на старуху.

Стала спрашивать старуха у рыбки:

«Где ж я делаю какие ошибки?

Как посмотрят на родные пейзажи,

Вспоминают исключительно кражи.

 

Как займусь я космосом и спортом,

Все подумают о чем-нибудь спертом.

Похвалюсь ли я чеченским форпостом,

Все подумают, опять же, про Бостон.

 

Почему это, за что ни возьмусь я,

Что б тебе не приказала хвалить я,

В лучшем случае выходит безвкусье,

А по максимуму кровопролитье?»

 

Море синее в ответ зашумело

Наподобие морского вокзала.

Жаль, что рыбка говорить не умела,

А не то б она, конечно, сказала,

Что причина ей, конечно, открыта

И любой ее отчетливо видит.

 

Из однажды разбитого корыта

Ничего уже путного не выйдет.

Чтоб отечество стало знаменито

И навеки победило разруху,

Надо выстрогать другое корыто

И придать ему другую старуху.

 

Надо действовать грамотно и гибко,

А иначе все кончится зловеще...

Ну не дура же она, эта рыбка,

Чтобы вслух говорить такие вещи.

[pyotr 7 429]

Вообще это не Быков, а Леонид Каганов (также прекрасно известный всем). Для Леонида Каганова у нас нет отдельной ветки, и поэтому я решил поместить сюда (в "прикольчеги" - на мой взгляд, мелковато несколько).

 

Говорит Абай

 

Поэт и гражданин не может молчать, когда вокруг памятника другому поэту разворачиваются такие события! Леонид Каганов попытался представить, что мог бы сказать гуляющим и Басманному суду Абай Кунанбаев.

 

Ай, салам алейкум, дорогая, бригадир Басманного суда! Это пишет памятник Абая. Я живешь у Чистого пруда. У меня из бронза сделан китель. Из гранита тумбочка под зад. Я большой казахский просветитель был при жизни много лет назад. Рядом у меня журчит фонтана. Наверху совсем расцвел листва. Мало кто у нас из Казахстана получилось так осесть в Москва. Мой душа весь день поет как лира. Только с голубь у меня вражда. Потому что голубь птица мира, ну а мир нагадить рад всегда.

 

Но сейчас писать я не про это. В суд решил писать сегодня я! Сам я был всегда большой поэта, ну а папа был большой судья. С папой я и сам в суде когда-то поработал, понимаешь, да? Умный вещь скажу тебе как брату, дорогой Басманная суда! Чистый пруд хороший тихий место, только скучный летом и зимой. Слушай, эта акция протеста — ты зачем их всех прогнал домой? Это был такой хороший люди! Столько было песен, шашлыка! А без них опять мне голубь будет регулярно капать на башка.

 

Здесь варил казан большая каша! Чай зеленый люди пили здесь! Говорили здесь Гудков и Яшин, и Собчак ходил красивый весь! Я услышал столько Окуджава! Столько заводной девичий смех! Очень злой Россия стал держава: не дает гулять, гоняет всех. Ты же был такой большой страною! Космос-шмосмос и культур-мультур! Но опять увлекся паранойя! Но опять увлекся диктатур! Ты зачем людей хватаешь в плен-то, арестуешь чай и самовар? Что тебе какой-то белый лента — девушка надел гулять бульвар?

 

Ты, Басманный суд, совсем сердитый. Ты зачем совсем сошел с ума? Посади какой-нибудь бандита, если у тебя пустой тюрьма! Почему твой уголовный розыск не искать себе нормальный дел? Вах, какой в стране большой угроза — хипстер белый ленточка надел! Ты же видишь, как культурно было! Ни один не какал в водоем! Варим каша, фоткаем мобила, Окуджава песенка поем! Как смотреть в глаза другие страны? Самому уже смешно, ага? Хипстер в парке вытоптал тюльпаны — двадцать миллион ущерб таньга!

 

Вах, совсем поступка некрасивый! Вах, как мало мудрости и ум! Что же ты, начальника России, мелочный, как продавец изюм? Дорогой, скажу тебе по сути, объясню такой простой момент: даже если люди выбрал Путин... даже если шестьдесят процент... даже если семьдесят, не важно! Остальные (сам же посмотри) — это пятьдесят мильёнов граждан! Наших Казахстанов целых три! Это же такой большой народа! Прямо целый треть страна твоей! Ты зачем отнял у них свобода мирно погулять своих друзей? Ты зачем на них ругаешь пресса? Ты зачем пятнадцать суток штраф? Ты бы лучше ради интереса сам сюда приехал, коврик взяв! Посидел, послушал Окуджава, гречка пожевал из котелка... И опять собрал большой держава, что из двух частей у нас пока! Пусть народ гуляет, как хотите! Для того бульвар и сделан, нет? Говорю тебе, как просветитель, как казахский классик и поэт.

 

Дата, подпись: памятник Абая. Очень с уважением. Пока! (Грибоедов вот меня пугает, что теперь и мне секир-башка: говорит, затихни, бога ради, и тебя причислят к мятежу...) Памятник, да кто ж меня посадит? Между прочим, я и так сижу.

[pyotr 7 429]

Победоносцевское

11.05.2013

 

Когда концерты на Поклонной

поют про пули у виска,

когда походною колонной

идут парадные войска, —

тогда порой, в порядке бреда,

послушно думает страна,

что это правда их победа,

что это правда их война.

 

Как будто Миллер или Сечин

солдатом Родины рожден,

под Сталинградом изувечен,

под Кенигсбергом награжден;

как будто Маркин, главный спикер,

жизнь проводящий подле нар,

иль грозный шеф его Бастрыкин

полки в атаку поднимал.

И Путин, что вещать поставлен

меж транспарантов и цветов,

глядит еще не так, как Сталин,

но явно хочет и готов.

 

Увы, отважные вояки, —

мол, за ценой не постоим, —

ходили только в ddos-атаки

и били только по своим.

Их не представишь с теми рядом,

каких ни выдумай словес:

их фронт незрим, а Сталинградом

они считают «Кировлес».

Взахлеб крича «Спасибо деду!»,

сплотясь в бесформенном строю, —

они там празднуют победу

совсем не деда, а свою,

хотя — кого вы победили?

Вы проиграли средний класс,

и не дошли до Пикадилли,

и на Тверской не любят вас.

 

Пока они со всех сторон там

галдят — спросить бы наконец:

ужель они народным фронтом

назвали этот свой фронтец?

Ужель, когда они кричали —

«Ату, умремте ж под Москвой!» —

они и вправду отличали:

вот это свой, а тот не свой?

Ужели их верховным кланам

весь год не спится в мандраже,

ужели им Гудерианом

Гудковы кажутся уже?

Тогда мне странен гнев гарантов:

чем сердит их московский люд?

Да их — кремлевских обскурантов —

тут оккупантами зовут,

и что не так? Они же сами,

привычно встав не с той ноги,

в своих изданиях писали:

осада, фронт, Госдеп, враги…

Что ж, если впрямь подобный ужас

овладевает их главой —

переходящим, поднатужась,

на образ жизни фронтовой, —

то чем не повод загордиться

и грянуть дружное ура?

Ведь нас — всего одна столица,

и в той — процента полтора.

Выходит, мне, языковеду,

и прочим гражданам Москвы

дан повод праздновать победу?

 

Увы, товарищи, увы.

 

Как в русской бане пассатижи,

смех неуместен в эти дни.

К победе мы пока не ближе,

чем непутевые они.

Я не хотел бы этим, к слову,

обидеть креативный класс, —

они на нас срывают злобу,

но дело все-таки не в нас.

Давно в России нет идиллий,

вовсю шатается колосс, —

но мы отнюдь не победили,

а просто все пошло вразнос.

Страна с георгиевским бантом,

привычно сидя на трубе,

уже не верит оккупантам,

но мало верит и себе.

 

Победа будет все едино,

 

и перед нею все равны.

 

Но до нее — как до Берлина

 

в июне, в первый день войны.

 

Д. Быков.

• 
   
  

[Гость Геофизик]

Победили...

Дошли до Берлина...

Освободили Польшу, Чехословакию, Венгрию, Румынию, Болгарию...

На следующий день их же и захватили...

По привычке...

Как раньше захватывали, с 16 века...

Или освобождали?

Народу понравилась Победа...

Народу всегда нравится побеждать...

Неважно как...

Неважно для чего...

Чтобы поддерживать народ в постоянной радости, стали освобождать и побеждать дальше...

Вьетнам...

Северная Корея...

Афганистан...

По пути немного освобождали Никарагуа, Анголу...

Во второй раз, повторно освобождали Венгрию в 1956-м, Чехословакию в 1968-м...

Потом пришла пора освобождать Приднестровье, Карабах, Абхазию и Южную Осетию...

Дважды освобождали Чечню...

В 2008-м году попытались освободить Грузию...

И ведь - все ради Победы...

Чтобы гордились...

Чтобы помнили своих дедов и отцов...

Погибших как освободителей...

 

Зачем Кремлю День Победы?

Чтобы вселять...

Не надежду на светлое будущее - его как не было, так и не будет...

Вселять право на победу над всеми...

Кто "не с нами"...

Праздновать Куликовскую битву стыдно...

Полтавскую - неудобно...

А эту - да, ее же назвали Отечественной...

Хотя отечественной она была до советско-польской границы...

 

"Добро побеждает зло" - эти строки есть у поэтов всех народов...

Добро - это когда вы, я, наши друзья, наши соседи счастливы...

У нас есть достаток и данная Господом свобода...

"Освобожденные" в результате периодических "побед" оказались не свободными...

Про достаток и вовсе промолчу...

 

Зачем Путину День Победы?

А чтобы не думали о себе...

Чтобы не задавали вопросы...

Чтобы не ждали ответы...

Чтобы были уверены...

Если что, будет еще одна "Победа"...

Неважно над кем...

А кто не нравится...

Кто хочет жить в достатке...

И лелеять данную Господом свободу...

 

Советско-российский День Победы не имеет к "Победе" никакого отношения...

Это партийно-политический праздник...

Затраты на который могли бы покрыть все нужды оставшихся в живых ветеранов...

 

Мой дед, рядовой Андрей Крутских лежит под Смоленском...

Моя бабушка получала копеечную пенсию...

 

 

(Взято с дружественного мне ресурса)

[pyotr 7 429]

Дорогой депутат Яровая! Я люблю вас, клянусь головой. Мне мила ваша суть боевая, мне приятен ваш стиль боевой, и душа моя искренна рада (хоть иные не верят, увы), что хотите бульвар Сталинграда вы увидеть на карте Москвы. Оппонентов могли бы отбрить вы, как врага отбривают мечом, — объяснив им, что дело не в битве. То есть просто она ни при чем. Те, что просят с пылающим взглядом, будто споря со злейшим врагом, называть Волгоград Сталинградом, — тоже просят совсем о другом. Так скажите словами своими: мол, Россия, пойми и прости, — мы хотели бы Сталина имя на поверхность твою нанести. То есть нам протащить его надо, не боясь либеральных преград, пусть под маской хотя б Сталинграда, а потом уж без всякого «град». Он и так уж вернулся обратно, хоть в пропорции сто к одному. Мне стремление ваше понятно — попритерся, любого пойму; круг истории — твердый, покатый, — внось замкнулся, итить твою тить... Но зачем же столичною картой постоянно за это платить? Уж и так, безо всякого плана, на ее паутинный чертеж столько всяких имен налипало, что теперь ничего не найдешь. Сколько всякого кануло в дыме, растворилось в бесплодной борьбе... Так присвойте вы славное имя, но не точке в Москве, а себе!

Говорю вам, ничуть не играя: так и следует делать дела. Разве круто звучит «Яровая»? Помню, пьеса такая была... Но шибает до самых миндалин и в момент набирает очки вариант «Яровая-и-Сталин» — как Ортега-и-Гассет почти! Как испанский поэт бледнолицый, что позором и славой клеймен, — вы бы в духе церковных традиций поднабрали с десяток имен! Их давал суеверный родитель благородных испанских кровей, чтоб у отпрыска был покровитель — и чем больше, тем он здоровей. Так зачем вам уродовать город (да ведь в планах у вас и страна), если можно навесить на ворот дорогие нам всем имена? Настоящие, сплошь боевые, — подкопаться нельзя, хоть убей. Ведь и Бендер был Берта Мария Сулейман, и потом еще бей! Так какой-нибудь воин обозный, охранитель тандемных корон, назовется Леонтьев-и-Грозный-Торквемада-и-Брут-и-Нерон, — и стране никакого урона, и не надо свободной земли, а не то б еще площадь Нерона в центре Митина сделать могли.

Дорогой депутат Яровая, что стремится в решительный бой! Начинайте с себя, дорогая. И, пожалуй, кончайте собой.

[Артем 9 768]

Довольно томиться в тупом мандраже. Считайте, что нас перебили.

 

(Обратное, оптимизму Пионтковского.)

 

Отравлен хлеб, и воздух выпит.

Как трудно раны врачевать!

Но тут, ребята, не Египет,

И не Стамбул, …………….. мать!

Осип Мандельштам. Из черновиков

Реакция — опыт, сводящий с ума, но в ум возвращающий вскоре.

Реакция — это глубокая тьма, бездонное черное море,

и тайная слежка за каждым словцом — почувствуй себя виноватым! —

И склока с коллегой, соседом, отцом, собою, ребенком и братом.

Реакция — это уснувшая честь и злоба, которая будит; презренье

к Отчизне, которая есть, и трижды — которая будет;

реакция — это стрельба по своим, сомнение в правде и Боге,

и общее внятное чувство «Горим!» — и чувство, что связаны ноги;

привычка смириться, а то и поржать, когда пред тобой святотатство;

желанье уснуть, и желанье бежать, и тут же надежда остаться.

Сам воздух кричит: «Никого не жалей, не верь, не надейся, не помни».

Такое полезло из темных щелей, из чертовой каменоломни,

такие суконные рожи грозят — бездарность, безмозглость, сенильность, —

что, кажется, их не загонишь назад: они уже тут поселились.

Реакция — это от гнили черно, днем стыдно, ночами тревожно;

реакция — это нельзя ничего, и рвет от всего, чего можно;

реакция — это отравленный хлеб, вниманье к сигналам, приметам,

безвыходный морок, который нелеп — и все же ужасен при этом;

реакция — все разъедающий страх, подобье оброка и дани,

который ужасней расстрелов и плах, поскольку он длится годами.

Не ведает спасшийся, что спасено, и смотрит на зеркало тупо.

Реакция — это утрата всего, что вас отличает от трупа.

Когда-нибудь это, конечно, пройдет, но в бездне сплошного распада

едва ли спасется и выживет тот, кому этой вони не надо.

Наверное, четверть, а может быть, треть, и тех-то едва созовете.

В огне хоть чему-то дано уцелеть, но что уцелеет в болоте?

И главное — трепет на самом верху и ниже, в разлившейся луже:

ах, только б не хуже, ах, только б не ху… Скажите: чего бы вам хуже?

Каких вам еще запрещений и пут, и чисток в нечетные числа?

Вас только что в скрепу еще не гребут, и то из брезгливости чисто.

Похоже, что лысый как в воду глядел, не брать нас в расчет предлагая.

И кажется всем, что еще не предел, что жизнь еще будет другая…

Мне прятаться поздно. Я, в общем, изгой, отмеченный тайною метой,

и я говорю, что не будет другой, — вы так и подохнете в этой.

Пускай на меня с удивленьем воззрят — о эта упертость баранья! —

но нужно, чтоб кто-то сказал: невозврат. Живущий, оставь упованья.

Довольно томиться в тупом мандраже. Считайте, что нас перебили.

Того, кто сказал себе это, — уже не сделать союзником гнили,

с руки не кормить, не загнать за Можай, не вымазать в тине злодейской.

Желающий ехать — быстрей уезжай.

Желающий действовать — действуй.

[Гость Геофизик]

Довольно томиться в тупом мандраже. Считайте, что нас перебили.

 

(Обратное, оптимизму Пионтковского.)

 

Отравлен хлеб, и воздух выпит.

Как трудно раны врачевать!

Но тут, ребята, не Египет,

И не Стамбул, …………….. мать!

Осип Мандельштам. Из черновиков

 

"Обратное" не получается. Быков описывает как раз ту самую "тошноту", которая, по Пионтковскому, станет главным стимулом к распаду путинской системы.

[pyotr 7 429]

Быков о С. Михалкове

 

"Дилетант"

 

СЕРГЕЙ МИХАЛКОВ

 

1

 

Сергей Михалков, безусловно, загадка, хотя и не бином Ньютона: тайна вроде шолоховской, но ведь такая тайна есть почти у каждого советского писателя и особенно поэта начиная с Маяковского. Просто одни после исторических переломов или кризисов замолкают, а другие пишут бог знает какую ерунду. Если почитать стихи Маяковского 1928-го и особенно 1929 годов, решительно невозможно поверить, что имеешь дело с гением: содержание — ладно, проехали, но даже энергия формы куда-то делась. Просто пишет человек, чтобы не сойти с ума, и еще старается быть полезным — все про личную гигиену да про иностранных хищников. А Симонов? После «С тобой и без тебя» прошло шесть лет, товарищи, шесть! — и он издает сборник «Друзья и враги», Сталинская премия первой степени! В руки взять стыдно. Насиловал он себя? Нет, все вполне искренне, хоть и не без некоторого самоподзавода.

 

Но Симонов — тут как раз тайны нет: даже «Под каштанами Праги», даже «Русский вопрос», да что там — даже «Чужая тень» написаны прилично, то есть не с полным забвением профессиональных навыков. Что же до заказных пьес и стихов Михалкова, это в принципе за гранью добра и зла. Невозможно допустить, что «Колыбельную Светлане» и какую-нибудь из его диких, бессмысленных, насквозь фальшивых политических басен писала одна и та же рука; нельзя допустить, что у «Десятилетнего человека», «Мимозы» и Государственного гимна СССР один и тот же автор. Ну так не бывает. Просто, видимо, у него вместе с нравственным чувством отключалась и эстетическая цензура или он искренне полагал, что для Советской власти чем хуже, тем лучше.

 

Его столетие высветило удивительную вещь: осталось от него очень мало, и если бы не талантливые влиятельные сыновья, вряд ли кто-то помнил бы большую часть его грехов и добродетелей. Существует легенда о талантливом, едва ли не гениальном детском поэте, который впоследствии изнасиловал собственный дар, — но как-то относительно таланта и гения по прочтении всего корпуса детских стихов Михалкова не возникает ясности. Есть несколько очень хороших стихотворений, цитаты из которых давно ушли в речь. «Про Фому» (чудесный пример религиозной лирики в советское время — новая версия истории о Фоме неверном) — «В одном переулке стояли дома, в одном из домов жил упрямый Фома». «Мимоза». «Тридцать шесть и пять». «А что у вас?» — это вообще отличная вещь, едва ли не самая убедительная имитация детской логики: «А у нас сегодня кошка родила вчера котят». Очень славное стихотворение «Если» — «Если взять все эти лужи и соединить в одну»: так и слышишь голос восьмилетнего мечтательного зануды, философствующего у окна в дождливый негулятельный день. Есть абсолютный шедевр — его вспоминают нечасто, потому что для резвого и бойкого михалковского лирического героя эта рефлексия, в общем, нетипична: Михалков — поэт, у которого тема совести и самомучительства отсутствует в принципе. Тем не менее — вот, цитирую по памяти:

 

«Ты гора моя,

Забура моя,

В тебе сердца нет,

В тебе дверцы нет».

 

( Collapse )

Это выдумала Катенька,

Повторила, спать легла —

Только я сидел до полночи

На кухне у стола,

Только я сидел до полночи

Под шорохи мышей,

Все сидел и все обламывал

Острия карандашей.

А потом я их затачивал

И обламывал опять,

Ничего не в силах выдумать,

Чтобы лечь спокойно спать.

 

Тут все прекрасно: и кроткая детская интонация, и простота, и признание в конце. Поэт ведь тут не только о творческой совести говорит, но и о том, что стихи сами по себе мощная аутотерапия: создашь себе приемлемый образ мира — и можешь лечь спокойно спать. Но вот он никак не создается, потому что в нем сердца нет, в нем дверцы нет...

 

Я уж не говорю про «Колыбельную Светлане», которая якобы названа так ради тогдашней михалковской подруги, а не для того, чтобы вождь заметил, — и в самом деле, посвящать стихи ребенку Сталина было очень уж дерзновенно. Но Сталин такие дерзновения как раз ценил и талантливого автора заметил. Впрочем, я допускаю, что у него просто был хоть и примитивный, но вкус: стихи-то в самом деле замечательные. Образ светлой летней ночи, одновременно тревожной и спокойной, — образ очень советский, точно соответствующий мироощущению тридцатых (говорю о той части населения, которая не сознавала всего ужаса, и происходящего, и надвигающегося), — удался тут вполне, чуть ли не единственный раз в советской литературе. Сходное ощущение тревоги и покоя от летних пейзажей, дневных или ночных, есть только у Гайдара — особенно в «Голубой чашке», и девочка там тоже, вот удивительно, Светлана. Это же не просто так — «Снятся им родные земли и над землями гроза». Везде в мире гроза, мы должны об этом помнить.

 

«Ты не спишь, подушка смята, одеяло на весу, носит ветер запах мяты, звезды падают в росу...» И гениальная психологическая находка — ведь действительно легче уснуть, если рядом кто-то бодрствует, надежно тебя оберегая: «У далекой у заставы часовой в лесу не спит. Он стоит, над ним зарницы, он глядит на облака, над его ружьем границу переходят облака». Здесь начинается сон. Потому что только во сне облака могут рифмоваться с облаками. И сделано это с той ненавязчивой, почти незаметной виртуозностью, которая и есть признак высшей пробы.

 

Но это все. Даже «Дядя Степа» — даже первая и лучшая его часть — сегодняшнему ребенку не скажет ничего, будучи слишком плотно привязан к своему времени. Про Степана Степанова знаем мы только одно: он очень велик. Ну, и благороден, само собой, но здесь уже вступает та бодрая нравоучительность, которая так портит большую часть михалковской детской лирики. Он поразительно точно приспосабливается к требованиям момента, а это для стихов губительно: вот надо, допустим, намекнуть советским детям, что творчество — хорошо, а добронравие лучше. Что не надо высовываться, а надо, напротив, вливаться в массу. Талантливый ребенок вообще почти всегда был отрицательным персонажем, потому что он зайка-зазнайка: подумаешь, рисует лучше остальных или стишки пишет. Тут же надо опустить, чтоб не задавался. Не отрывался чтоб от коллектива. Вспомним «Безумную Евдокию» Алексина, вообще-то защитника интеллигентных детей, — но в этой повести (Госпремия!) именно талантливая девочка-скульптор становилась мрачной эгоисткой, виновницей материнского безумия. Всего лишь потому, что осмелилась во время похода первой прийти к цели, воспользовавшись короткой дорогой. А вот как — руками «человека толпы» — дает по носу талантливым детям Сергей Владимирович: «Талантливые дети надежды подают: участвуют в концертах — танцуют и поют. А детские рисунки на тему «Мир и труд» печатают в журналах, на выставки берут. Лисичкина Наташа имеет пять наград, а Гарик, твой приятель, — уже лауреат! И только недотепам к успеху путь закрыт..." Моя родная мама мне это говорит. Но я не возражаю, а, губы сжав, молчу, и я на эту тему с ней спорить не хочу. Пускай другие дети надежды подают: картиночки рисуют, танцуют и поют. На скрипочках играют, снимаются в кино — что одному дается, другому не дано! Я знаю, кем я буду и кем я стать могу: когда-нибудь из дома уеду я в тайгу».

 

Мать честная, неужели он вырастет диссидентом?! Но нет, нет! Все сугубо добровольно: «И с теми, с кем сегодня я во дворе дружу, железную дорогу в тайге я проложу. По рельсам к океану помчатся поезда, и мама будет сыном довольна и горда. Она меня сегодня стыдила сгоряча — строитель тоже важен не меньше скрипача».

 

Неважно, что это плохие стихи — плоские, неизобретательные... Важно, что это нехорошие стихи — в смысле самом прямом, этическом. Картиночки, мля, скрипочки... Зато у меня есть друзья во дворе! И мы с дворовыми друзьями щас покажем этим задавакам, мля, картиночки и скрипочки... Правда, в тайгу эти дворовые друзья почему-то не рвались, дороги там не строили — им, классово своим, доверяли, и вырастали из них либо будущие верные партийцы, либо люмпен-гегемоны с безошибочным классовым чутьем. Но нам же важно не столько прославить дворовое братство, сколько окоротить задавак. Чтобы знали, кто тут главный.

 

И таких бойких правоверных стихов у Михалкова — подавляющее большинство. Есть великолепное владение формой, легкость, гладкость, бойкость — и минимум живых эмоций: михалковские герои чувствуют ровно то, что им предписано. Они не любят трусов, неженок и сладкоежек. Они любят старших и труд. Они уступают место старшим в трамвае. Они веселые туристы. Ребенок еще может худо-бедно засмеяться над этими стихами — но заплакать над ними (это ведь не менее важно) не сумеет никогда.

 

2

 

Что до остальных его занятий, тут остается только развести руками: единственный его подлинный талант заключался, видимо, в стиле жизни. Это был в полном смысле стиль «рюсс». Мы привыкли думать, что «рюсский» стиль — это беспрерывное страдание или борьба, воинские или научные подвиги вспыхивают среди этого бескрайнего заснеженного пространства, но большую часть времени его обитатели проводят в трудах, скорбях и выяснениях сложных любовных отношений. На самом деле это совершенно не так, поскольку в России есть еще и огромный — сейчас по размерам почти не уступающий народу — слой сановников; это не обязательно чиновники, но скорее обслуживающий персонал власти, ее лояльная опора, и этот слой прекрасно себя чувствует. Работает он, конечно, спустя рукава, но власть ведь и не нуждается в защите, пока стоит прочно. Она сама толком не работает, поскольку в российской пирамидальной структуре у нее всего две обязанности: давить всех, пока она в силе, и рушиться, когда придет календарный срок. А обязанность сановного слоя совсем не в том, чтобы ее поддерживать, продвигать в массы ее лозунги или нахваливать ее перед заграницей. Обязанность этого слоя, о чем никто до сих пор почему-то не задумался, — исключительно в том, чтобы изображать счастье. И в этом Михалков был абсолютным и бесспорным профессионалом — может быть, первым среди равных.

 

Власть нуждается только в одном — не в лояльности, которая ее не волнует, и не в высоких показателях, которые всегда можно нарисовать. Она нуждается в любви, благодарности, в счастье — но счастье подданных ее опять-таки не слишком заботит, поскольку большую часть этих подданных глубоко презирает. Нет, ей надо, чтобы счастлив был только приближенный слой — так называемая элита, — но это счастье должно быть искренним, детским, беспримесным. И Михалков в самом деле был чемпионом по изображению гармонии, счастья, благополучия — на него было любо-дорого посмотреть. Именно поэтому в нем и нуждались все власти — ведь меняются только лица, сущность остается бесспорной. Маяковский, кстати, точно догадался: «Говорят, где-то, — кажется, в Бразилии — есть один счастливый человек!» Но надо, чтобы он был не в Бразилии. Надо, чтобы он был перед носом. И вот он есть — талантливый, гармоничный, в меру циничный (без этого какое же счастье? Вокруг-то он смотрит!), абсолютно преданный, бесконечно довольный собой, превосходно обделывающий свои дела, и семья у него прекрасная, счастливая и талантливая, и обаяния море — потому что счастье должно быть не нагло, не крикливо, а именно обаятельно! Безошибочно чувствуя в Михалкове этот талант — искусство быть счастливым, — власть всячески этому счастью способствовала. Она возвышала Михалкова, давала ему ордена, дачи, зарубежные поездки, полномочия, должности — все для того, чтобы он был счастлив и воплощал собою идеальный образ нового человека. Всеми любимого. Всегда довольного. Радостно и благодарно принимающего все это. Дивиться ли, что все три редакции Государственного гимна были доверены ему?

 

Если прочитать подряд всю михалковскую лирику, все его детские стихи и взрослые басни, достоверным и адекватно изображенным окажется там только одно чувство — радость. Это плоско, конечно, но это не так мало. Это надо уметь. Мало ли в СССР было титулованных писателей — «но был ли счастлив мой Евгений?» Фадеев был вознесен над всеми, руководил писательским союзом — и застрелился. Твардовский был государственным эпиком, влиятельным при Сталине и приближенным при Хрущеве, — и спивался. Эренбург был титулованным, ругаемым, но оберегаемым — и прожил жизнь «в крепкой ледяной обиде», и никогда ее не прятал. Симонов — и тот страдал: сначала от трудной любви, в которой ему не могли помочь никакие сталинские премии, а потом от резкой смены государственного курса, которая вышвырнула его аж в Ташкент. Не было в России счастливых и талантливых — тут уж либо одно, либо другое; Михалков оказался единственным исключением, и на нем сошлись все лучи народной и государственной приязни. Все понимает, а счастлив. Уметь надо. Взять детские стихи почти всех корифеев — ребенок там переживает непрерывные драмы: вообще невротизация советских детей, их мучительные проработки с доведением чуть не до суицида — отдельная тема, стоит перечитать страшноватую книгу Елены Ильиной «Это моя школа». У всех проблемы — а отрицательные герои Михалкова радостно и бодро, с некоторым плутоватым лукавством признаются в своей отрицательности: «А у меня опять тридцать шесть и пять!», «Это только трус боится на укол идти к врачу — лично я при виде шприца улыбаюсь и шучу». Щенок пропал? Нашелся. В школе дразнят? Какие проблемы: «Великим Финтифлюшкиным ты в жизни можешь стать!» Триумфальная карьера дяди Степы продолжается столь же праздничным шествием по жизни его детей-богатырей и внуков-атлетов. «Ранен был немножко, защищая Ленинград», — но это за кадром. Праздники, успехи, душевная и физическая гармония. В немногих действительно хороших стихах Михалкова прорывается иное — но какая это редкость! Вообще же его лирический герой захлебывается от радости: отойдите от коня и не бойтесь за меня. Расшибся — ничего, не страшно. Этот герой словно едет в прекрасном, отечественного производства автобусе из прекрасного же города на бесконечные летние каникулы, и в окно пахнет хвоей, а в песенке поется о том, как мы живем. Любим мы Михалкова за это? Ну еще бы не любить! Кто еще нам так достоверно споет о счастье!

 

3

 

Отдельная статья — пьесы Михалкова; это как раз по идеологической части. В выполнении социального заказа еще нет ничего дурного — театр дело такое, идейное, обостренно реагирующее, непосредственно влияющее на массы и т. д. Он даже оперативней, чем кино, которое все-таки надо еще снимать и монтировать. Но откровенность, с которой Михалков реагирует на соцзаказ, поражает даже на фоне идеологических пьес Симонова, а та несравненная, даже умилительная аляповатость, с которой все это проделывается, почти оправдывает автора в глазах продвинутой публики. Я уж не стану лишний раз вспоминать жуткую пьесу «Красный галстук», где бедный мальчик, взятый в сановную советскую семью, разоблачает своих благодетелей, а потом сбегает с криком: «Один вырасту — у нас не Америка!» Америка как-то особенно не давала покоя Михалкову и его покровителям, и некоторые фрагменты его драм идеально вписываются в сегодняшнюю реальность:

 

Кем будет малыш из-под Пскова? Солдатом? Шпионом? Рабом?

Лишенным отчизны и крова безмолвным рабочим скотом?

Какого злодейского плана секретная тянется нить?

Какой дипломат иностранный велел ее в тайне хранить?

Спросить бы у мистера Кука, который заведует тут,

Хотел бы он сына иль внука устроить в подобный приют?

Спросить бы у мистера Скотта (коль есть у такого душа),

Хотел бы узнать он, что кто-то калечит его малыша?..

В колледжах взращенные звери! Чудовища в масках людей!

Откройте приютские двери — верните советских детей!

Я видел, как девочка Маша в немецкой пивной подает,

Как русская девочка наша нерусские песни поет!

Я видел и куков и скоттов, которые наших ребят,

Задумав ужасное что-то, домой отпустить не хотят!

Не в силах сдержать возмущенья, всем гневом, всей правдой своей

Я требую их возвращенья от имени честных людей!

Никто у ребенка не смеет Отчизну и дом отнимать!

Советский ребенок имеет великую Родину-мать!

 

Имеет великую Родину-мать, а как же. А она имеет его. Вложи хоть сегодня в уста детскому омбудсмену этот прочувствованный монолог майора Добрынина перед залом — и шва не заметишь. Но ужасней всего литературное качество — тут его, простите за рифму, не было начисто. Как это объяснить? Одна догадка уже высказывалась в начале — вместе с нравственным чувством отключалось эстетическое; но было ли изначально это нравственное чувство — вот вопрос. Скорей тут изощренная форма лести: Михалков понимал, что его заказчики и сами не верят в собственный социальный заказ. Поэтому выполнять его он старался левой ногой, как бы намекая: «Ну, мы же понимаем...» Глупой идее — идиотское воплощение, безнравственному руководству — бездарное служение! Думаю, он это понимал, и они понимали, и это усиливало их взаимную любовь.

 

А вот в баснях он бывал искренен. И тогда, когда критиковал поклонников заграницы, которые «а сало русское едят», — страшно сказать, я тут с ним солидарен, нечего восхищаться их изобилием, лучше восхищаться их литературой и законностью, а фанатам вещной цивилизации лучше спокойно уезжать. И тогда, когда сравнивал заискивающую перед врагами Шавку с отважно борющимся Полканом. Я считаю, это вообще хорошая басня — редкий у него случай, когда он попал на общечеловеческую проблему: перед врагом заискивать бессмысленно, договариваться с ним нельзя. Тебя же и поимеют. «Мне жаль Полкана — Шавки мне не жаль» — совершенно солидарен. Но процент удач у него здесь настолько мизерен, что жанр имеет шанс уже не подняться после Михалкова.

 

Критиковать Государственный гимн — занятие по нынешним временам опасное, тем более что и сам Михалков ответил своим критикам: «А петь будешь стоя». Ответ циничен не столько по отношению к ругателю, сколько по отношению к гимну и его заказчикам — да, вот такое я есть, а поют, и поют стоя; но я рискну пойти против течения, сказав, что все гимны хороши, а самый лучший — третий. Гимн ведь не обязан представлять из себя художественное совершенство. Он должен выражать сущность страны, и только. Все гимны Михалкова выражают сущность тех стран, для которых они написаны. Грозное величие и вера в особое предназначение — гимн сталинский. Сонная одурь и привычное самохвальство — гимн брежневский. Абсолютная пустота, глазу не за что зацепиться, наизусть запомнить почти невозможно — гимн путинский. Что сообщается в этих стихах? Чем предлагается гордиться? Размерами («от южных морей до полярного края»)? Тем, что наша страна такая одна? (А других, вероятно, много.) Предками? (У иностранцев их нет, конечно.) Нет, все он написал правильно: искусство ведь отражает то, что есть. Или выдумывает что-то другое, прекрасное, — но это для тех, кому дано.

 

Он был идеальным гражданином российского государства — такого, каким оно сложилось в последние шестьсот лет; гражданином, на которого правитель может взглянуть — и утешиться. Вот тот, у кого все хорошо. Надо только вести себя правильно — и все у тебя будет. И многие, кстати, подражают ему, и лично я знаю в России не меньше десятка подлинных михалковцев — тех, у кого все хорошо. Их идеологию и стиль жизни рекламирует целая газета — «Культура», и у этой газеты тоже все отлично.

 

Это удивительная, достойная восхищения черта русского народа: он прощает вообще довольно многое, но особенно снисходителен к счастливцам. Это черта благородная, говорящая об отсутствии зависти. А с другой стороны — что же ими не полюбоваться? Они такие довольные. Такие уверенные. Настолько ничего не понимают. И даже не замечают, как снисходительно смотрят на них остальные. Ведь в самом деле — грань между любованием и презрением у нашего народа почти незаметна. Михалков, во всяком случае, так ее и не разглядел.

[Фил 10 109]

Валентин Катаев "Святой колодец" по тому же поводу.

 

Но вы, конечно, заметили, что я говорю во множественном числе «мы». Надо объясниться. Мы – это я и еще один, скажем, – человек. Вернее – фантом, мой странный спутник, который приехал со мной в этот край и теперь неотступно, как тень, сопровождал меня на полшага позади: противоестественный гибрид человека-дятла с костяным носом стерляди, клоунскими глазами, грузная скотина – в смысле животное, – шутник, подхалим, блатмейстер, доносчик, лизоблюд и стяжатель-хапуга.

А ведь я помнил его еще худым нищим юношей с крошечной искоркой в груди. Боже мой, как чудовищно разъелся этот деревянный мальчик Буратино на чужих объедках, в какую хитрющую, громадную, сытую, бездарную скотину он превратился. Увидел бы его Николай Васильевич Гоголь, не «Портрет» бы он написал, а нечто в миллионы раз более страшное…

Старик у Святого колодца мыл бутылки, а он – мой тягостный спутник – тем временем» всюду шнырял, вынюхивая, где бы поживиться, где бы хапнуть кусок и потом с ужимками отнести его в свою вонючую нору и закопать, как собака закапывает куриную ногу, – где-нибудь в уголке, под шведским или финским диваном или под каким-нибудь финским пуфиком, раздобытым путем унижений, по блату.

Он непрерывно присутствовал рядом со мной, прислушиваясь к моему дыханию, он быстро считал мой пульс; он повсюду шлялся за мной по улицам и по крутым горным тропинкам моих сновидений: время от времени он наклонял ко мне свое костяное рыло с отверстиями ноздрей и тревожно заглядывал в мою душу своими тухлыми глазами, как бы спрашивая: ты не знаешь, где бы чего хапнуть на дармовщину? Или рвануть у наивного начальства подачку?

– Ага, ага, – верещал он, – ты теперь сообразил? Они не понимают по-русски. Этим надо воспользоваться, не упустить случая. Ведь верно? А? Ты со мной согласен?

 

Знаменитый поэт размашисто раскланялся с каким-то прохожим, причем с его величественной пыжиковой шапки с царственной щедростью сыпались снежинки.

– Кто этот гражданин? – тревожно спросил мой тягостный спутник. – А? Вы мне не скажете, кто это? – Он жарко дышал в лицо знаменитого поэта и просительно заглядывал ему в глаза. – Это руководящий работник, не правда ли? Или, может быть, даже член центральной комиссии? Почему же вы нас не познакомили? Познакомьте! Умоляю вас! Пока еще не поздно. Я поцелую ему ягодицы, я полижу их.

– О, не волнуйтесь, – сказал поэт. – Этот человек не заслуживает такой чести, тем более что сейчас довольно-таки холодно. Этот человек всего лишь дегустатор винтреста.

– Ты слышишь! – простонал мой тягостный спутник. – Винтреста! Вдумайся! Его ни под каким видом нельзя выпустить из рук. Иначе мы будем последними идиотами. Верно? Ты со мной согласен?

– Если вам так угодно с ним познакомиться… – галантно сказал поэт и сделал повелительный знак, после чего дегустатор остановился как вкопанный перед солнцем поэзии, и не прошло и часа, как мы уже были самыми лучшими друзьями и сидели у дегустатора в гостиной за столом под громадным оранжевым абажуром и мой тягостный спутник, стоя от волнения на хвосте, тыкался носом и корректные усы дегустатора, и его круглые глаза, подернутые нагло-темной пленкой, как бы непрерывно гипнотизируя, твердили: дай по блату вина, дай по блату вина, дай что-нибудь, дай, дай, дай!

– Вот увидишь, он даст! – обращался ко мне тягостный спутник и снова припадал к усам дегустатора. – Даст бесплатно, могу поручиться! – шептал он мне. – Два ящика знаменитого вина «мцване».

[Фил 10 109]

В мире смущенье, в России восторг:

Путин собрался на Дальний Восток!

Дождь продолжался четыре недели,

Вышел Амур за последний предел...

Там уже ждали, глаза проглядели –

Он не летел. Отвлекать не хотел.

 

То он фонтан открывает собой,

То наблюдает в Сочах мордобой,

То в Петербурге дорогами занят,

То для Собянина пишет листок...

Плюс наводнение – это не саммит,

И на фига ему Дальний Восток?

 

Так же он, помню, приехал в Беслан,

Так же к «Норд-Осту» другого послал...

То ли Медведев держал, не пуская,

То ль воспротивилась грозная ФСО...

Это, наверное, карма такая –

Вечно являться, когда уже всё.

 

Хватит в истории строчек пяти:

Вечно опаздывал. Даже – уйти.

Так и не слышал подземного гула,

Занятый тонким разделом бабла.

Что до России – «она утонула»:

Всех отвлекали другие дела.

[Olan 2 550]

Хоть и не Быков, хоть написано почти 160 лет назад, а как звучит

 

У бурмистра Власа бабушка Ненила

Починить избенку лесу попросила.

Отвечал: нет лесу, и не жди — не будет!

«Вот приедет барин — барин нас рассудит,

Барин сам увидит, что плоха избушка,

И велит дать лесу», — думает старушка.

 

Кто-то по соседству, лихоимец жадный,

У крестьян землицы косячок изрядный

Оттягал, отрезал плутовским манером.

«Вот приедет барин: будет землемерам! —

Думают крестьяне. — Скажет барин слово —

И землицу нашу отдадут нам снова».

 

Полюбил Наташу хлебопашец вольный,

Да перечит девке немец сердобольный,

Главный управитель. «Погодим, Игнаша,

Вот приедет барин!» — говорит Наташа.

Малые, большие — дело чуть за спором —

«Вот приедет барин!» — повторяют хором...

 

Умерла Ненила; на чужой землице

У соседа-плута — урожай сторицей;

Прежние парнишки ходят бородаты;

Хлебопашец вольный угодил в солдаты,

И сама Наташа свадьбой уж не бредит...

Барина всё нету... барин всё не едет!

 

Наконец однажды середи дороги

Шестернею цугом показались дроги:

На дрогах высоких гроб стоит дубовый,

А в гробу-то барин; а за гробом — новый.

Старого отпели, новый слезы вытер,

Сел в свою карету — и уехал в Питер.

[klemm 412]

У бурмистра Власа бабушка Ненила...

 

Школьником наизусть знал.

Любил про всякое такое грустное...

[Фил 10 109]

У бурмистра Власа бабушка Ненила...

 

Школьником наизусть знал.

Любил про всякое такое грустное...

А я обожал всякий сюр. Типа:

 

В ясный полдень, на исходе лета,

Шел старик дорогой полевой;

Вырыл вишню молодую где-то

И, довольный, нес ее домой.

 

Он глядел веселыми глазами

На поля, на дальнюю межу

И подумал: «Дай-ка я на память

У дороги вишню посажу.

 

Только вдуматься, что старый дурак в жаркий день лета выкопал вишню молодую, просто так мимоходом. Стырил ли он сортовой саженец, чтобы извлекать барыш на приусадебном участке, или дичок, просто из хулиганских побуждений, неизвестно. Однако тащить вишню ему надоело и он посадил ее обратно, у дороги, в жаркий полдень т.е. стопроцентно на гибель. Ел ли он в этот день грибы сказать трудно, а вот галюцинации у него случились хорошие. Вишня как бы выросла, отцвела и принесла урожай, все кушают ягоды и старика хвалят...

 

Или, - мы с железным конем все поля обойдем 1. СОБЕРЕМ и 2.ПОСЕЕМ, и 3.ВСПАШЕМ. Тракторист под бутиратом.

 

Или, - Тишина за Рогожской заставою, спят деревья у сонной реки, лишь СОСТАВЫ идут за СОСТАВАМИ, и кого-то скликают ГУДКИ. Тихая, тихая ночь.

[pyotr 7 429]

У бурмистра Власа бабушка Ненила...

 

Школьником наизусть знал.

Любил про всякое такое грустное...

 

А мне нравилось: "Кто до смерти работает, до полусмерти пьет".

[pyotr 7 429]

Или, - мы с железным конем все поля обойдем 1. СОБЕРЕМ и 2.ПОСЕЕМ, и 3.ВСПАШЕМ. Тракторист под бутиратом.

 

Или, - Тишина за Рогожской заставою, спят деревья у сонной реки, лишь СОСТАВЫ идут за СОСТАВАМИ, и кого-то скликают ГУДКИ. Тихая, тихая ночь.

 

Насчет железных коней специально проверил. Н-да...

Но сначала, наверное, "съедим"? затем "испечем"? Или это из другой песни, из Гимна Совецких Кулинаров?

[Ирэн 9 999]

Фил

Тишина за Рогожской заставою, спят деревья у сонной реки, лишь СОСТАВЫ идут за СОСТАВАМИ, и кого-то скликают ГУДКИ. Тихая, тихая ночь.

Напомнило.

Одно время моя близкая подруга подрабатывала редактором. При этом непрерывно стонала от львиц, встряхивающих гривой и от закатов одновременных с восходами в одном отдельно взятом месте и времени действия.

Худшим же во всем это была необходимость звонить авторам (такие правки требовали согласования) и доказывать им что у львиц не бывает гривы даже в художественном смысле.

Дело в том что авторы спорили, не понимали и продолжали настаивать. По причине чего, жалобы на гривы сменились глубокой мезантропией и сетованиями на глупость человеческую включающую издателей соглашающихся все ЭТО печатать.

Но я получала немалое удовольствие от этих рассказов. Пока она не сломалась и не бросила это безнадежное и нервное занятие, в связи с чем ее состояние таки улучшилось.

 

ЗЫ. А диалог Быкова с Некрасовым таки хорош

[Tanyok 605]

Только вдуматься, что старый дурак в жаркий день лета выкопал вишню молодую, просто так мимоходом. Стырил ли он сортовой саженец, чтобы извлекать барыш на приусадебном участке, или дичок, просто из хулиганских побуждений, неизвестно. Однако тащить вишню ему надоело и он посадил ее обратно, у дороги, в жаркий полдень т.е. стопроцентно на гибель.

Хляби кюветные и "в ясный полдень на исходе лета" не просыхали ... , сажай туда-не хочу, да где угодно сажай: в этом прикол и куда угодно сам садись ... или вались (может, он вместе с вишней туда и повалился, чего не бывает по ... ). Это ж Россия, а не ... .

Вообще, потешный стих с подтекстом.

[Olan 2 550]

Всего-то прошло пару лет, а как по-другому все воспринимается

 

[Артем 9 768]

Дмитрий Быков лекция - "ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ: Вся правда об СССР"

 

 

http://www.youtube.com/watch?v=2rLP9gkX214

[Артем 9 768]

— Ребенок должен в детстве получить лошадиную дозу идеализма, такую, чтобы при столкновении с реальностью от нее хоть что-то осталось.

Человек рожден деятельно улучшать мир, а не стоически с ним примиряться. От того, что Ленин вырос на «Хижине дяди Тома», «Хижина дяди Тома» не сделалась хуже. Свергать один режим и устанавливать другой, бесчеловечней прежнего, – отнюдь не есть хорошо, но сидеть сложа руки, пока богатые доедают бедных, много хуже, даром что гуманнее с виду.

Человечество устроено так, что, отказавшись от движения вперед – травматичного, болезненного, полного проб и ошибок, – стремительно откатывается назад, в скотство. Если мальчик-луковка и страдалец-тыковка не стремятся стать людьми, они становятся безнадежными овощами, притом гнилыми.

 

8 декабря, вторник в 19.30

Лекция Дмитрия Быкова

«Чипполино и русское освободительное движение»

[klemm 412]

С "Эха":

 

 

В баксовой панике правящий класс

 

АВТОР Дмитрий Быков писатель, поэт, журналист

 

(Исполняется на мотив «Варшавянки»)

В хмуром Отечестве скважин и башен

Трудно от власти дождаться чудес.

Что-нибудь могут лишь Кашин да Яшин –

Два, если помните, члена КС*.

 

Тронуть хозяина пушкинских пашен**

Страшно Медведеву, страшно ЧК…

Только отважный по-прежнему Кашин

Верит, что можно дожать Турчака.

 

Лидер чеченский и главному страшен.

Личным врагам головы не сносить.

Только герой оппозиции Яшин

Верит, что можно его допросить.

 

Облик России сегодня расквашен,

Тускло окрашен, бессилен в борьбе.

Только упрямые Кашин и Яшин

Стоят награды за верность себе.

 

Собственно, это меня и тревожит:

Правят Навальный, Олег и Илья –

Чайка не может, Бастрыкин не может,

Просто не может никто ничего!

 

Что же вы, наши верховные маски?

В баксовой панике правящий класс,

Путин заботится лишь о Дамаске…

Должен же кто-то подумать о нас?

 

Так что покуда, трясясь от бессилья,

Тряс аналитик седой головой, –

В гордой стране под названьем Россия

К власти пришел кабинет теневой.

 

Сгнил революции пафосный молот.

Больше не нужно вселенской грозы.

Если верхи ну настолько не могут,

Сами собой побеждают низы.

 

Так мы и справимся с бедствием нашим,

Так и рассеем безвластную тьму.

Следствие – Яшин. Политика – Кашин.

Я, так и быть, просвещенье возьму.

 

*Координационный совет оппозиции.

**Михайловское находится в Псковской области

[klemm 412]

Интересный, но спорный взгляд на девяностые.

[Юлий 1 713]

Интересный, но спорный взгляд на девяностые.

Оспорить можно! Вот, например: он не всё сказал; он не всё знает (так и мне в 90-е "специалисты" поясняли) Но во всём сказанном - ни йоты сомнения (его восприятие=моему пониманию). А спорить можно...

[pyotr 7 429]

Интересный, но спорный взгляд на девяностые.

Какое-то "рондо". Гимнастика риторики.

[Ирэн 9 999]

У него частенько, да. Задолбаешься отделять мух от котлет.

Вот как то так.

http://bormental-r.livejournal.com/14393.html

[klemm 412]

А хто он такой, Бармалей bormental_r этот? В миру, такскать?..

[Фил 10 109]

Незаконно добывшие визу и проникшие в город Берлин, два мигранта насилуют Лизу, нашу русскую девочку, блин. Два насильника, мрачных садиста, за которых Европа — горой. Первый сверху на Лизу садится и подушкою душит второй. Нарастают крутые детали, подключается первый канал: умыкнули её, затолкали на матрас, что ужасно вонял… Накалённый до вопля, до визгу, надрывается хор голосов: два мигранта насилуют Лизу десять, двадцать, и тридцать часов! Дайте волю народному гневу! Слышь, Россия, страна-исполин: там насилуют русскую деву, хоть она и свалила в Берлин! Так скажи своё звонкое слово в этот тяжкий, решительный час. Неужели мы вытерпим снова, что повсюду насилуют нас? Почему мы уставились немо, почему не заявим, грозя: пусть мигранты насилуют немок, но насиловать русских нельзя! Чуть поднялись — и снова-здорово. Иль не жаль нам сестёр и невест? Привлеките министра Лаврова, пусть он выскажет резкий протест! До чего довели толерасты, либеральщики, черт их возьми. Почему этот случай ужасный игнорируют местные СМИ? Если честь вы забыли мундиров, а полиция сдохла, как класс, — пусть на месяц приедет Кадыров и порядок устроит у вас. Мы уже догадались в запале, мы постигли в порыве страстей: вы мигрантов затем и впускали, чтоб насиловать русских детей!

 

 

Но узнали немецкие власти, обитатели чуждых систем: эти ужасы — правда отчасти, а точнее — неправда совсем. Подготовьте Лаврова к сюрпризу, пусть утешится ваш господин: наш мигрант не насиловал Лизу (плюс их было не два, а один). Успокойте родного гаранта и согретое им большинство: Лиза ночь провела у мигранта с разрешения мамы его. Спи спокойно, соседка-Россия, не настолько мигранты страшны: ни следа никакого насилья мы на Лизе твоей не нашли. Нагнетать напряженье бросай ты. Эту сплетню и крики «Атас!» размещали нацистские сайты, что припрятаны, кстати, у вас. Ваши карты, как видите, биты. Мы пойдём в независимый суд, ибо знаем, что ваши наймиты проводили наймитинги тут. Для российского телешедевра — впечатляющего, не таим, — вы платили по тысяче евро истеричкам наёмным своим: разговоры об этой оплате мы немедленно выложим в Сеть, мы считаем, что очень бы кстати этим записям там повисеть, как и фоткам, где нацик немецкий с чёрной бандой своей наряду по соседству с колонной донецкой марширует у всех на виду.

 

Что до Лизы, то бедная Лиза раскололась за несколько дней. От анамнеза до эпикриза всё сегодня известно о ней. Предков Лизиных вызвали в школу, предки стали её бичевать — и за это она, по приколу, не явилась домой ночевать. Стали делать над ней экспертизы — и узнали: с двенадцати лет два любовника было у Лизы, а насилия не было, нет. Так что символ невинности чистой оказался не чище, увы, чем нацисты, садисты, чекисты и другие кумиры Москвы.

 

О садистские эти фантазмы! Даже злоба порою берет, как подумаешь — сколько уж раз мы облажались публично за год. Как припомнится мальчик распятый, да его истреблённая мать, да плакаты с колонною пятой, да расстрелы беременных, ать… Это ж все наши тайные грёзы, потаенные влажные сны, донный пласт эротической прозы о свершениях русской весны, мастурбация тайных героев, воспалённого мозга цистит — что, кошмар на планете устроив, за своё одиночество мстит! Это вы, не видавшие воли, все орете, планете на смех: «Все насилуют нас!» — для того ли, чтоб вернее насиловать всех

 

Вы Россию, как бедную Лизу, героиню сплошных порнодрам, двадцать лет наклоняете книзу, чтоб насиловать в голову прям.

 

И она, обалдевши от боли, позабывшая все, кроме вас, возразить вам способна не боле, чем нимфетка, попав на матрас. Так и воет, не взвидевши свету, наплевавши на школу и честь…

 

И вдобавок полиции нету. А в Германии все-таки есть.

Дмитрий Быков

[Фил 10 109]

«Дозвон в России — главная валюта...» -

Авторские колонки - Новая Газета

 

Трепещет мир. Российская столица ему готовит новый ураган.

К нам Эрдоган не может дозвониться, не может дозвониться Эрдоган!

Российский вождь не хочет разговора, турецкий лидер для него поган.

(Я чувствую, понадобится скоро мне много рифм на слово «Эрдоган»,

и «уркаган» возникнет чаще прочих.) Заслуженный, суровый окорот:

они звонят — он говорить не хочет. Они опять — он трубку не берет.

Спасая землю, утлую скорлупку, весь мир хрипит Архангельской трубой:

пожалуйста, алло, возьмите трубку! Он отвечает: занято, отбой.

Окрестный мир дрожит, не прекословит. Как говорил верховный московит —

покуда царь российский рыбу ловит, Европа и в приемной постоит.

 

Все первые, да и вторые лица, имея дело с путинским лицом,

узнали: кто не может дозвониться — тот должен застрелиться огурцом.

Тут полный вам привет, как говорится. «Всему конец», читайте между строк.

Не смог Саакашвили дозвониться, не смог Турчинов, Яценюк не смог,

Обама пару раз не дозвонился, почувствовал размах грядущих дрязг —

и сразу потеснился, повинился, озвучил наше право на Дамаск…

 

Вот так, бывало, девушке капризной не можешь дозвониться пару дней —

и понимаешь: дело пахнет тризной. Другие собеседники у ней!

Порвался провод, не возникла искра, бессильны Пан Ги Мун и дядя Сэм…

С Устиновым не смог он созвониться — и сел Гусинский: на три дня, но сел!

Кто не сумел пробиться — пали низко. Их окружили траурной каймой.

Зато уж те, кто может дозвониться, — хоть раз в году, по линии прямой!

Такая связь немало совершила чудес в моем запущенном краю.

Тут сразу и квартира, и машина, и детский сад, и елка, зуб даю.

 

Дозвон в России — главная валюта, единственный надежный чистоган.

Глядишь порою — вот везет кому-то! А потому, что он не Эрдоган.

Порою можно даже без созвона: ведь гаджеты — наш многолетний бич.

Простые письма, как во время оно, способны взора высшего достичь.

Вот, например, читинский мальчик Женя — насколько помню, ходит в третий класс, —

простите, пишет он, за выраженье, но кто в России будет после вас?

Не он один хотел спросить про это, но лишь ему решил ответить Сам,

и Женя ловит в качестве ответа портрет того, к которому писал!

Подумать страшно, что б ему послали, когда б спросил такое Эрдоган:

наверное, кинжал дамасской стали, а может быть, турецкий ятаган.

 

…Пройдут года — для вечности немного, настанет час, и оборвется нить,

и лично я смогу спросить у Бога: ужели ты не мог остановить?

Ужели ты не видел вещим оком, в какой тупик ведет четвертый срок;

ужели ты не мог бы хоть намеком… И он пожмет плечами: да, не мог!

Я видел все, как булькает канистра, как он за спичкой тянется рукой,

но сроду до него не дозвонился. Да у него и связи нет такой.

[тормоз 6 917]

Сегодняшнее:

Президент Барак Обама, уткой будучи хромой,

Прилетел в Гавану прямо, не смущаясь, как домой.

А ведь пять десятилетий и Госдеп, и Белый дом

Предрекали помереть ей, красный дух терпя с трудом.

А в ответ брадатый Кастро, выполняя свой обряд,

Проклинал их языкасто до шести часов подряд.

А теперь с Раулем Кастро обнимается Барак

И общается прекрасно, словно он ему не враг.

Штампы местные ломая, миротворец и герой, –

Ибо утка он хромая и кончает срок второй.

Так заканчивают войны – аккуратно, по уму.

Может быть, не все довольны и не рады там ему.

Но по рангу это близко к нашим сбывшимся мечтам,

К встрече ихнего Франциска с Патриархом (тоже там).

 

Что ответить? Если грубо – это наглый произвол.

Это ж наша, наша Куба, он у нас ее увел!

Куба, скажем без вилянья, рядовой у нас в полку,

Зона нашего влиянья: нам что Куба, что Баку!

Каково терпеть кубинцам между нами вбитый клин?

Легче, блин, самоубиться и побриться легче, блин.

Там Барак про диссидентов врет, но это ж меньшинство:

Девяносто шесть процентов любят нас, а не его!

Каково кубинцам бедным низко кланяться ему:

Провести бы референдум, так, как сделали в Крыму!

Им же очень там погано – появляйся и владей.

Я уверен, вся Гавана хочет вежливых людей!

Из-за наглого пиндоса, оккупанта всей земли,

Из-под носа, из-под носа вольный остров увели!

Как ни кинь, кругом осада, от зари и до зари.

Раз уж бросили Асада – хоть Фиделя забери!

Нам ведь надо, обалделым, продолжать большой отлов,

Занимать каким-то делом соловьев и киселев

И всемирному еврею гадить, Господи прости.

Так ведь могут и Корею из-под носа увести.

Пусть кипит крутая каша, нашим сдобрена добром.

Кубанаш. Гавананаша. Наш табак, сигары, ром.

Молодежь с отливом медным, пляжи, фрукты, краб, сибас…

Референдум! Референдум! И немедленно Донбасс.

[тормоз 6 917]

Посвящение Чурову с интонациями Галича:

В первом после своей отставки интервью («Коммерсанту») экс-председатель Центризбиркома Владимир Чуров рассказал о звонке «с самого верха» в день подсчета голосов на президентских выборах и о своей нынешней жизни. Участок 5,5 соток, бюджетная легковушка, рассада на подоконнике и покой – вот что составляет новое счастье Чурова-пенсионера.

 

Появилось интервью мага Чурова –

Так и видится мне хитрый прищур его.

Уломал его, конечно, Колесников –

Самый умный из коллег и ровесников.

Он в писателях теперь, дело вольное,

Не бывает ни в Кремле, ни на форуме.

Он, похоже, соскочил очень вовремя.

Увлекается теперь помидорами.

Сам Колесников – как будто с досадою –

Отмечает: ни излишков, ни роскоши.

И действительно, пакеты с рассадою,

То есть это не пиар и не россказни.

Я читателя родного порадую:

Не прельщайтесь вы подачками сладкими!

Нынче лучше заниматься рассадою,

Чем – активно ли, пассивно – посадками.

Не глупее он ни Коха, ни Авена,

И подавно не глупее Волошина,

И из власти он ушел очень правильно –

У волшебника чутье, как положено.

Потрудились на себя, пофилонили –

Наступили времена переломные,

Так что лучше без затей, полегонечку

К патиссончику съезжать, к помидорчику.

Остальных же от такой пертурбации

Ждут эксцессы с переменами скорыми,

И, как некогда сказал лидер нации,

Не отделаться уже помидорами.

[klemm 412]

Быков, как всегда, красавчик!..

Почему офшоры друзей Путина – уже не сенсация?

А тут и сам повод.

[pyotr 7 429]

Сегодня увидел на ФБ. Блеск. Кстати, я считаю, что это и идейный, и мелодический синтез "Городсада" и "Послушайте ребята... от Гостомысла до Тимашева"

 

1.На землю капли падали.

Сквозь дождь белел с трудом,

Щетинясь баррикадами,

Московский белый дом.

Сейчас, конечно, совестно,

Но двадцать лет назад

Мы думали, что вскорости

Здесь будет город-сад.

 

2.Мы думали тогда ведь,

Наивные шуты,

Что если нас не давят,

То мы уже круты,

Нам выдана свобода,

Совок не воскресят -

Через четыре года

Здесь будет город-сад.

 

3.Потом не стало бабок,

Порядок обветшал,

Страна упала на бок,

И треснула по швам,

Затлела по окраинам

И двинулась на слом

Отравленным, ославленным,

Оплавленным куском.

Но мы - не та порода,

Чтоб нас пугал распад.

Через четыре года

Здесь будет город-сад!

 

4.Потом герои запили,

Простились со стыдом,

Потом разбили залпами

Тот самый Белый дом,

По дури ли, по злобе ли

Взъярились дети гор -

Мы стольких там угробили,

Что страшно до сих пор.

Но тучи в час восхода

Плотней всего висят.

Через четыре года

Здесь будет город-сад!

 

5.Потом у олигархии

Случился передел,

Ведущие загавкали,

Борис недоглядел.

Смотрители клоповника

Отправили в полет

Тихоню-подполковника

Из питерских болот,

И вот толпа народа

Лобзает новый зад:

Через четыре года

Здесь будет город-сад!

 

6.Фронтов незримых воин,

Наряженный в царя!

Я многое усвоил

Тебе благодаря.

Я вызубрил, как надо,

Без ложного стыда:

Ни города, ни сада

Не будет никогда.

 

7.Мечтать тяжеловато

О веке золотом.

И сад тут был когда-то,

И город был потом.

Пришла иная мода,

Прогнозы тут просты:

Через четыре года

Здесь будешь только ты.

 

8.Прощайте, баррикады,

Прощай, железный хлам.

Мы были дураками,

Когда стояли там.

Пора признать спокойненько,

Оставив торжество,

Что кроме подполковника,

Не будет ничего.

 

9.Он с прыткостью любовника

Проник во все умы.

Гляжу на подполковника -

И вижу: это мы.

Осталось пить без просыпа,

До белых поросят.

Здесь нет другого способа

Устроить город-сад.

[klemm 412]

И это тоже уже было. Определённо.

[Артем 9 768]

И это тоже уже было.

klemm, дорогой,

ну тут все помнят царя Соломона. Не стоит так часто его цитировать.

[тормоз 6 917]

И это тоже уже было...

...есть и будет (есть).

[klemm 412]

...тут все помнят царя Соломона....

Надо же, а я и не помню!

Вапчето я имел виду очередное дежавю и как с ним бороться.

[pyotr 7 429]

...тут все помнят царя Соломона....

Надо же, а я и не помню!

Вапчето я имел виду очередное дежавю и как с ним бороться.

Да стоит ли с этим бороться? Если вещь хорошая?

[klemm 412]

Но память-то куды девать?..

А то прям как в том анекдоте: "...каждый день — что-то новое".